– Ништ гештойгн, ништ гефлойгн, их вэйс.[5] – Прикладывая салфетку к губам, Марк Семеныч обменивался с Фирой странными словечками, отчего оба они казались посланниками какого-то несуществующего анклава, к которому некоторое отношение имеет и она, Верочка, и, соответственно, Соня и Илья. То есть правильней было бы сказать – формально несуществующего, но в Верочкином словарном запасе не было таких слов и понятий…
– Мама, а мы евреи? И я? – однажды поинтересовалась она, и интерес ее был скорее исследовательским, тем более что буквально на днях соседская Валечка – плотная, мясистая, будто бы состоящая из хорошо пригнанных друг к другу квадратов и кругов, с неровно подстриженной под горшок челкой и сонными глазами из-под бесцветных бровей, оповестила ее о том, что «в войну в ихнем подвале прятали жидов». – «Ну, в смысле, вашей, еврейской нации», – добавила она, подметив Верочкино замешательство. – «Ну, бабуся прятала – там одна дивчинка була, и один хлопчик, так их все равно споймали, мамка казала, вон с того подвала, бачишь?»
С тех пор, проходя мимо подвала, Верочка, исполненная суеверного ужаса, старалась не смотреть на его проваленные, поросшие чахлой травой ступени. Когда дверь оказывалась приоткрытой, наружу просачивался страшный, могильный дух, в глубине оживали и двигались косматые тени, – впоследствии оказалось, что таким душком обладают практически все подольские подвалы, – более того, в них продолжают жить люди.
Позже Валечка, воодушевленная Верочкиной реакцией, сообщила, что в подвале пытали людей и на стенках осталась кровь.
Иногда Верочка воображала себя «той девочкой», из подвала, которая, держа за руку брата, выходила на свет божий – бледная, худенькая, в истрепанном платье.
Конечно же, словоохотливая Валечка поведала ей о самом страшном – дети обожают придуманные страшные истории, но только придуманные, рассказанные в темном закутке свистящим шепотом. Эти самые «дивчина с хлопчиком» жили в той самой квартире, в которой живут ее родители (Соня и Илья), Марк Семеныч Голубчик, Фира, Петро с Раисой и она, Верочка.
В тот самый день, войдя в дом, Верочка, немедленно вообразив себя «той девочкой», стала искать надежное место, потому как то, что случилось раз, может повториться. Выбран был угол за комодом, потом сам комод – в его сумрачной, но не лишенной уюта нафталинной тиши и духоте просидела она минут пятнадцать, больше не выдержала, выскочив в тот самый момент, когда в комнату вошла мать. Задав пару вопросов, Соня, крепко взяв за руку Верочку, заверила ее, что никаких
Наверное, для того страшные истории и существуют, чтобы проживать всю меру ужаса от начала и до конца, чтобы потом, выйдя на свет божий, забыть о них начисто, ну, не то чтобы совсем, – все же оставшийся где-то в глубинах подсознания страх давал о себе знать с наступлением сумерек, но летний двор, занавешенный накрахмаленным бельем, усеянный одуванчиками, сулил больше радостей, нежели страхов, и распахнутая настежь дверь «того самого» подвала обнаруживала такие тривиальные предметы, как старый самокат, прислоненный к стене велосипед с ржавой цепью, лысые шины, трехлитровые банки-закрутки со сливовым и приторно сладким вишневым компотом, с вареньем из райских яблочек и дикой алычи. Разросшаяся акация давала мощную тень, и в этой самой тени Верочка, сидя за деревянным столом, укрытым цветной клеенкой, листала тяжеленный том Брема, подаренный в восьмой день рождения.
Старый двор распахивал темные закоулки и подворотни, в которых чего только не было – торопливо перебегающие дорогу ежи, тощие беременные кошки, искалеченные вороны.
Мать морщила красиво очерченные, темнеющие на матовом лице губы. Отец трепал по жесткой пружинящей шевелюре и уносился по неотложным делам. Найденыши оживали, хорошели на глазах, а потом уходили (уползали, улетали) в свою взрослую жизнь.
– У доченьки твоей руки-то золотые, – может, она и меня полечит? – Незнакомая старушка пошатывалась в двери – точь-в-точь сухая былинка. – Да вы проходите – я позову, но глупости все это – соседи болтают. Верочка, к тебе. – Насупившись, выползала она из закутка, в котором как раз некий доходяга лакал прямо из блюдца, – вытерев наспех руки о платье. – Слышь, говорят, девчонка твоя навроде иконы, от болезней лечит, я бы в Почаево пошла, поползла бы, да не дойду, – я тут по соседству, хуже-то не будет. – Пришелица возлагала на ее голову сухие ладони и благоговейно вздыхала – протяжным старушечьим вздохом, в котором что-то было от плача маленькой девочки.
