Позже потянулись юродивые, их-то после войны оказалось навалом, – подвальные старушки, инвалиды-колясочники, – на что надеялись? – ведь ноги обратно не отрастут, – немые, слепые, – все они, оказывается, прекрасно ориентировались в подольских закоулках, – держась за стены, скользили, просачивались из опрятных монашеских двориков, – забинтованные наглухо старушки, – мать шарахалась, но Верочка никого не боялась, – деловито накладывала ладони на едко пахнущие головы, – господь благословит, деточка, – старухи совали в кармашек фартука липкие тянучки, – мать, опасаясь заразы, вытряхивала одежду.
Она вытянулась, истончилась, и лицо ее, несколько асимметричное, с длинноватым носом, уже нельзя было назвать детским и милым, и красивым оно тоже не было, но глаза, глаза – пожалуй, глаза брали реванш за все прочие несовершенства – особую подростковую некрасивость, от которой, впрочем, Верочка ничуть не страдала, – скажем так, она больше сострадала, нежели страдала, да и времени на рассматривание собственных несовершенств у нее не оставалось.
Отец хлопнул дверью, спустив с лестницы очередную малахольную старушку, – совсем, что ли, спятили, – обычный ребенок, оставьте в покое, – Соня, гони всех взашей, – девочке учиться надо.
Школу Вера любила, а впрочем, и ее любили – открытую и необидчивую. Самый заядлый враг замирал и сникал, напоровшись на бесхитростный взгляд зеленых с рыжинкой глаз. Ругать ее было бессмысленно, обижать – бесполезно. Потому что, странное дело, – она не боялась, а только помаргивала как будто подпаленными ресницами, за которыми угадывалось простодушное ее естество.
Запретов Верочка не признавала. То есть она их слышала, но тут же забывала напрочь, и они, эти запреты, облетали ее безалаберную голову, точно тополиный пух, не чиня ни вреда, ни особой пользы.
Точно во сне, досиживала она до конца занятий, усердно макая перо в чернильницу, а после прилежно собирала тетрадки и брела по улицам, погруженная не то чтобы в мысли, скорее в неясные мечтания, впрочем, больше глазела – как и любой идущий с уроков ребенок.
Напрасно разогревала Соня обед, потирала щеки, лоб, костяшки бледных пальцев, – заблудшее ее дитя шаг за шагом отдалялось от конечной точки путешествия, потому что чужие подворотни влекли гораздо более, чем бульон с лапшой и прокрученными фрикадельками.
Верочка вытягивалась, – ни в мать, ни в отца, – наверное, в незнакомую бабу Еву или Асю, – ни с одной из них Верочка так и не успела познакомиться, – вся родня дружно ушла туда, откуда возврата не бывает, – там все перемешалось – утонченность Евы, трепетность Аси, ученость деда Эммануила, а также неразборчивость в определенном смысле тети Шпринцы, ее кокетство, сладковатая конфетная красота – точеный напудренный носик, округлый подбородок, обольстительные ямочки на щеках – вот, смотри, Верочка, – твои ямочки.
Порой они являлись в странных полуснах – выстраивались в шеренгу, – молчаливые, глазастые, – с отцовской стороны, понятное дело, каштаново-рыжие, а с материнской – бледнолицые шатены. Протягивали руки, все так же молча, пугая этим молчанием, и только, пожалуй, один, годовалый Додик, плакал, как плачут все дети его возраста, – заходясь в прерывающемся крике, от которого Верочка вскакивала посреди ночи, в мокрой насквозь сорочке, потом долго лежала в темноте, объятая невыразимым.
– Ну что, прошвырнемся? – О, как обожала Верочка это отцовское «прошвырнемся» и следующее за ним бездумное блуждание по улицам, которые тотчас менялись, стоило им выйти за пределы двора.
Обыденная жизнь оставалась позади – вместе с тусклыми зеркалами, в которых отражалась темная мебель – сервант, комод, стулья с выгнутыми ножками, – переступив порог, Вера не оборачивалась, хотя знала, – там, за подвернутой занавеской, стоит Соня, грустная, со страдальческой складкой межбровья, – в ответ на приглашение, которое было скорее формальным (и Соня понимала это), она вымученно улыбалась и перечисляла список неотложных дел, и у них, беспечно уходящих в свой праздник, не было оснований не верить этому, – кроме всего прочего, праздник бы не состоялся, – повернув за угол, отец выдыхал (или это казалось только ей?) легкое облачко (вины, грусти, сожаления?) – худое подвижное лицо его разглаживалось, он явно молодел и, шутя, подхватывал Верочку под локоток: вы позволите, барышня? Прохожие провожали их взглядом – улыбаясь, покачивали головами, – отец и дочь – медно-рыжие, нескладные, являли миру столь беспечное, полное легкого обаяния зрелище, – по всему было ясно, как дружны они, как похожи.
