– Предлагаю разделиться, – предложил Берт. – Они ищут четверых.
– Отличная идея, – поддержал его Томпсон. – Хоть и от тебя. Леди Юлиана, позвольте…
– Позвольте мне, – перебил его Фарестка, – сопроводить…
– Значит так, – прервала обоих Риччи, – вы вдвоем обходите проклятую таверну вон той стороной, – она ткнула в один конец улицы, – а мы с Юлианой идем вон там.
***
– Мне кажется, Берт хотел пойти с тобой, – заметила Юлиана.
– Обойдется, – буркнула Риччи, скидывая туфли. Идти в них было пыткой, похуже инквизиторской. Лучше уж босиком. – После того, что в таверне было, пусть радуются, что я не устроила им взбучку.
– С ними ведь все будет в порядке?
– Конечно! А в чем дело?
– Я весь день ждала подходящего момента, а он так и не случился. Я думаю… Мне кажется… – произнесла Юлиана, запинаясь на каждом слове. – Я собираюсь ему признаться!
– Кому? – не сразу сообразила Риччи. – В чем?
– Я собираюсь признать Стефи в любви!
– Оу, – только и могла протянуть она.
– Я так долго не решалась даже намекнуть, – продолжала Юлиана. – Но глядя на тебя, я поняла, что должна быть смелой!
– Подожди минутку! Ты уверена?
– В том, что я люблю Стефи? Абсолютно!
– Нет, в том, что ты хочешь сделать это сейчас. В этом городе.
– Нет неподходящих мест для любви!
– Я имею в виду… Нам же еще всем вместе плыть до Лондона, а вы… Послушай, а если он вдруг… женат уже… или у него есть невеста… или какой-нибудь обет безбрачия… он, конечно, джентльмен, и тебе об этом не напомнит, но сама подумай – тебе еще плыть на одном корабле с ним две недели, как минимум!
Юлиана задумалась.
– Ты права, – согласилась она. – Но я только набралась храбрости…
– Сохрани ее до Лондона, – твердо сказала Риччи. – Когда мы сойдем на берег, и экипаж «Барракуды» как единое целое перестанет существовать, ты сможешь сказать ему все! И отправиться знакомиться с его родителями. Или никогда больше не увидеться.
– Замечательный план! Чтобы я без тебя делала, Риччи! Ты мой лучший друг, лучше и пожелать нельзя!
«Я сволочь», – подумала Риччи. – «Эгоистичная наглая подлая сволочь».
У нее были свои причины переносить признание Юлианы на дату прибытия в Лондон, и они не имели отношения ни к душевному спокойствию ее подруги, ни к атмосфере на корабле.
Просто сегодня Риччи впервые за всю свою жизнь – и ту, что она хорошо помнила, и оставшуюся в памяти обрывистой кинолентой – видела в зеркалах, витринах и лужах отражения не нескладного подростка, больше похожего на хилого юношу, а красивую молодую девушку.
Впервые Риччи находила свой вид привлекательным, и сегодня настала ее очередь признаваться. Пусть даже это и была невероятной подлостью по отношению к подруге.
***
– Паршивый вечер, – сказал Стеф, глядя в темнеющее небо.
– Очень, – кивнул Берт.
Их путь пролегал далеко от злополучной таверны, но она была не единственной таверной в городе. Заведение, в котором они вели этот разговор, выглядело не таким чистым, но зато здесь подавали очень похожий по вкусу и действию на ямайский ром.
Они опрокинули всего по стакану, но после этого стакана Фареска выглядел еще хуже, чем после бутылки вина. Однако, вскоре им пришлось покинуть, ставшее куда менее гостеприимным хаведение.
– Чертов испанец, – бормотал Стеф, которому пришлось подставить Берту плечо, чтобы скорость их передвижения немного превышала черепашью.
Периодически Фареску заносило, и он начинал сползать на брусчатку, приходилось тянуть его вверх. Хоть Берт и был ниже его, но из-за плотного телосложения весил немало, да и Томпсону было непривычно таскать по улицам пьяных парней. Обычно он оставлял собутыльников неподалеку от места, где они пили – и непременно с пустыми карманами. Но Риччи жутко разозлилась бы, брось он в незнакомом городе штурмана, а ссориться с ведьмой себе дороже – капитан со злости может натворить дел почище, чем специально.
«И с чего мне пришло в голову это недоразумение напоить?» – спрашивал себя Стеф.
Фареска что-то забормотал. Стеф навострил уши – может быть, он все же услышит какой-нибудь полезный секрет, и страдания сегодняшнего вечера хотя бы частично окупятся.
– Это все ты виноват, Томпсон, – произнес он неожиданно отчетливо.
Если бы Стеф сам не видел, как у Фарески заплетаются ноги, принял бы его за трезвого.
– В чем это я виноват, интересно? – поинтересовался он риторически, совершенно не ожидая, что штурман его поймет, да еще и ответит. – Не умеешь – не пил бы!
Берт уронил голову ему на плечо и сообщил с какой-то доверительной интонацией:
– Ты слишком красивый.
– Э? – глубокомысленно заметил Томпсон.
Ему захотелось бросить Фареску трезветь в ближайшей канаве. Ну и пусть Риччи говорит, что ей вздумается. Вернутся за ним утром. Когда тот протрезвеет и не будет больше говорить странных вещей.
– Шевели ногами, – прошипел он, чувствуя, что тяжесть на плече становится совершенно неподъемной.
Теплые сильные пальцы, шершавые от мозолей, легли на его подбородок. Фареска вскинул голову и с неожиданной для пьяного вдрызг человека скоростью потянулся вперед.
