– Капитана, – сказал он. – Мы ждем капитана. Она разрешит с Айришем недоразумение, и нас освободят.
– Риччи? – хмыкнул Стефан. Он назвал капитана по имени. Впрочем, вероятно, не только у них двоих была эта небольшая привилегия. – Ты уверен, что она придет? По крайней мере, до того, как я не свихнусь? – в голосе послышалась горькая ирония над собой.
Берт не считал страх проявлением трусости, он сам не был бесстрашен. Между предательством и смертью он выбрал предательство.
Он не верил, что Томпсон испугался смерти – они оказывались к ней гораздо ближе, и тогда он проявлял редкостное равнодушие к своей судьбе.
– Ты боишься темноты или неизвестности? – спросил он напрямую, глядя в то место, где, судя по голосу, расположился старший помощник.
Он ожидал, что Томпсон с негодованием опровергнет саму возможность того, что он чего-то боится, снова став прежним собой. И можно будет устраиваться на ночь, потому что ночевать им точно придется в этой камере.
– А разве темнота не есть источник неизвестности? – спросил в ответ Томпсон.
Берт никогда не слышал голос человека, пытающегося удержаться по эту сторону от безумия, но теперь знал, как он звучит.
– Мы познаем мир через зрение, и, лишившись его, фактически беспомощны. Я не знаю границ этой комнаты, я не знаю, кто тут есть кроме нас. Я даже не знаю, ты ли это, Фареска, или нечто, что хорошо подражает твоему голосу.
Томпсон коротко рассмеялся, и от этого звука Берта пробрали мурашки. Он знал, что в человеческой природе заложен страх темноты. Любой невольно остерегается ее, но Томпсон почти полностью перешел во власть своего страха.
– Тут нет никого, кроме нас, – сказал Берт, стараясь быть очень убедительным. – Да и что тут может быть кроме нас?
Томпсон не ответил. Кажется, слова Фарески ни в чем его не убедили.
Берт пожалел, что с ними нет ни Риччи, ни Юлианы. Девушки сумели бы привести Томпсона в чувство, раз уж не хочет проявлять твердость духа перед своим противником.
«Я даже не знаю, ты ли это», – вспомнил он слова Томпсона.
Возможно, если убедить его в том, что он действительно заперт с ним, а не с кем-то еще, он перестанет паниковать?
Берт вздохнул и двинулся на звук.
– Томпсон? – окрикнул он. – Не пугайся, это я.
Старпом и не подумал подать голос, чтобы облегчить ему задачу.
Когда рука Берта коснулась его одежды, он дернулся так, что подсек штурмана под колени, и тот свалился на соломенную подстилку.
– Черт возьми! – выругался он, потирая оставленный чужим коленом синяк.
– Тысяча чертей тебе в глотку, Фареска, неуклюжий ты тупица! – откликнулся Томпсон раздраженно.
– Теперь не сомневаешься, что это я? – обрадовался Берт.
– А кто ж еще?
– Кто-то, очень похоже изображающий меня? – буркнул он от злости.
Он почувствовал, как Томпсон мгновенно застыл, словно окаменел.
Берт знал, что будет дальше: сейчас его мышцы сведет судорогой, и Томпсона пробьет дрожь, а потом он вскочит с места и будет биться в запертую дверь руками и головой, крича и умоляя выпустить его отсюда. Берт мог себя поздравить – он все-таки довел Томпсона до истерики.
– Эй, эй, – забормотал он, оценивая размеры катастрофы. – Это я. Черт возьми, это просто я!
Томпсона начала бить дрожь. Вообще-то, она походила на последствия сдерживаемого смеха, но Берт, лихорадочно вспоминающий средства от истерик, не подумал об этом.
Средства он знал два. Можно было влепить Томпсону пощечину, но в темноте бить кого-то крайне неудобно – с тем же успехом он мог попасть в стену. К тому же, Томпсон, придя в себя, однозначно трактует пощечину как вызов на дуэль.
Оставался второй способ, и Берт, нащупав подбородок Томпсона, несильно, но крепко ухватил его – и поцеловал, сложив все свои небольшие умения.
Томпсон застыл на несколько минут, а потом дернулся – Берт отпустил его при первом же рывке – и принялся отплевываться.
– Ты сдурел? – выпалил он.
– У тебя… была истерика… – растерянно пробормотал Берт, чувствуя себе идиотом.
Он ведь давно понял, что Томпсона дурацкое чувство юмора, как он мог попасться?
– Когда мы выберемся отсюда и я верну себе шпагу, я первым делом вызову тебя на дуэль и убью, – пообещал Томпсон очень искренне.
– И как ты объяснишь это Риччи? – не удержался от вопроса Берт.
– Я скажу… Черт! Черт! Черт! Я не могу ей этого сказать.
– Не будем никому об этом говорить?
– Мы не всегда будем связаны данным ей обещанием. Как только мы перестанем быть командой…
– Я попрошу Риччи быть моим секундантом, и обычно перед смертью выдается возможность сказать пару слов. Например, о произошедшем между нами недоразумении.
– Ладно, забудем, – бросил он. – Я просто использую любую подвернувшуюся возможность, чтобы отправить тебя на тот свет, не вызывая подозрений Риччи.
– Взаимно, – кивнул Берт. – Посмотрим, кому повезет больше. Как и раньше, верно?
– Как и раньше.
– Тогда, нам следует рассесться по разным углам, наверное? – предположил Берт. Несмотря на свои слова, Томпсон продолжал прижиматься к нему боком. Несколько ближе, чем положено приятелю, не говоря уже о заклятом враге. – Я претендую на половину этой охапки соломы.
