Кивнув на прощание Ростиславу Алексеевичу, она направилась в больницу, а я хвостиком юркнула за ней, стараясь не встречаться взглядом ни с одним из Красноярцевых.
— Нет, ну ты слышала! — возмущенно фыркала Полина, переодеваясь в сестринской, — Во всем у них Роман виноват! И зачем нужны вообще доказательства, когда есть домыслы и додумки?!
Я неуверенно угукнула.
— И почему сразу он? Мало других потенциальных вредителей? Бизнес-сфера ведь не замкнулась на интересах одного француза! Как будто его тетушка Мерсьер не сможет получить желаемое менее криминальным способом!
Услышав фамилию тетки пантера, я на миг потеряла дар речи. Из горла вырвалось невнятное сдавленное бульканье. Мерсьер?! Председатьель совета глав общин Франции? Ну, ничего себе, какого нехилого хищника поймала наша зайка!
— Вот чего ты молчишь? — повернулась ко мне подруга, держащая расческу в руке так, будто это был, как минимум, охотничий нож. — Не согласна?
— Не то чтобы… — неуверенно протянула я.
Полина нахмурилась.
— Просто если вывести за скобки ваши романтические отношения с пантером, то… ты на сто процентов уверена, что он не смог бы всего этого устроить ради своих бизнес-интересов?
Зайка набрала полные легкие воздуха. Я инстинктивно прикрылась хвостом, для надежности вцепившись в него руками, чтобы, зараза, не вильнул в самый неподходящий момент, оставив меня даже без имитации убежища.
Полина же на мгновение задержала дыхание, а потом сдулась.
— Ладно. Устала я. Пойду домой.
Голос зайки потускнел.
Мне стало стыдно. В такой момент могла бы и поддержать подругу. Могла бы… но а вдруг Роман и правда способен устроить эти диверсии?
Полина, попрощавшись, ушла, а я, наконец, поспешила к рысенку.
После осмотра крыла здания саперами всех больных вернули обратно в их же палаты. Пострадало только одно помещение, которое теперь было наглухо заперто и опечатано, а в остальном клиника выглядела так, будто ничего не произошло. Правда, необычно возбужденные пациенты и медперсонал выдавали истинное положение вещей.
Егор расхаживал по коридору от окна к двери своей палаты и обратно. Высокий и худой — все кости торчат. Просторная футболка висела на нем как на вешалке: обнять и плакать… и кормить, кормить, кормить! Куда только уходит все то безумное количество еды, поглощаемой подростками? Не в коня корм! Точнее — не в рысь.
И снова отблеском лезвия промелькнула мысль: а если дело не в бизнесе и не в хулиганах? Если все из-за рысенка? Инцидентов ведь было два, и при обоих рысенок присутствовал. Как и Полина. И в обоих случаях никто не пострадал: взрывпакет оказался и тогда, и сейчас в пустом помещении. Нарочно или недочет? Если все дело в бизнес-интересах, то ясно, что пострадавшие ни к чему. Но вдруг все дело в найденыше?
В кабинете Бориса Игнатьевича, заставленного стеллажами, злоумышленник мог и не понять, что тот пуст. А сегодня утром, ведь может так статься, что целью была палата Егора, разве нет? Может, негодяй просто перепутал палаты? Или увидел, что кроме него там есть кто-то еще? Или берег Полину?
Как вообще во всей этой чехарде можно разобраться, когда мысли скачут друг через дружку и совершенно не за что зацепиться в рассуждениях?
Тряхнув головой, я решительно направилась к рысенку.
— Привет, погорелец, — улыбнулась и взъерошила волосы на голове парнишки.
— О! Тома! Привет, — Егор широко улыбнулся.
— Егор. Доброе утро, — раздался голос Ростислава Алексеевича.
Ну вот. А я думала, с меня на сегодня хватит общества Красноярцевых. Ан нет. Мы с рысенком повернулись лицом к подошедшему. Глава общины был один, без сыновнего сопровождения.
— Леонид Лаврентьевич передал, что ты хочешь поговорить со мной. Что-то еще стряслось, кроме утреннего неприятного происшествия?
— Нет. Не стряслось. Здрасьте. Я сказать хотел. Я больше не буду обманывать мать. Я хочу уйти из больницы. Соврите ей что-нибудь другое.
Рысенок говорил сбивчиво, рублено.
Ростислав Алексеевич нахмурился и перевел непонимающий взгляд на меня. Я дернула плечами и во все глаза уставилась на Егора. Егор насупился и напрягся так, будто готовился к нападению, на его лице была написана суровая мужская решимость: пасть в бою замертво, но не уступить и пяди земли, и йоты от убеждений.
— Егор, — мягко начал глава общины, разгладив складку между бровей. — Можешь объяснить свое решение? Тебя или твою маму кто-то обидел или…
— Нет. Нас никто не обижал, — покачал головой парнишка. — Я просто больше не могу смотреть, как она мучится. Хватит. Скажите ей, что я выздоровел. Вы мне нравитесь. Я не хочу портить с вами отношения. Но если вы ее не успокоите, это сделает любой другой врач, к которому я пойду на обследование и который, ясное дело, не найдет у меня никаких трехъярусных диагнозов.
Я не могла оторвать взгляда от рысенка. Как он умудрился в одно мгновение превратиться из нескладного подростка в мужчину?
