В самом широком смысле, безопасность общества и государства, им же и учрежденного, состоит в обеспечении стабильного развития (системы отношений) и нейтрализации, при необходимости — ликвидации рисков, угроз и их источников. Поэтому критериями эффективности и адекватности политики безопасности могут быть такие качественные параметры, как прогрессивность развития общества (экономика, общественные институты), стабильность и равновесие (неконфликтность), влиятельность в мироотношениях (статус, экономическое присутствие, имидж), наличие/отсутствие внешних угроз для территории, экономики, социокультурных качеств (традиция, уклады, историческая память). Так что действительно, вопросы безопасности широки и не могут ограничиваться лишь территориальными и военными аспектами.
С другой стороны, любая трактовка безопасности и инструментов ее обеспечения теряет всякий смысл, если в обществе отсутствует консенсус в отношении целеполагания и приоритетов собственного развития. «Кто мы, откуда и куда идем?» — как ответишь, то и будешь защищать. Соответственно, «защищать» — значит защищать деяние, а не «имущество».
В этом контексте военно-политическая безопасность — устранение рисков и угроз, связанных с непосредственными угрозами для государства и общества, и одновременно — способ укрепления и обеспечения развития, которое поддерживается самим обществом как устойчивое. Национальная система безопасности не может противоречить общественным интересам и запросам на устойчивость, иначе она превращается в «свое иное» — инструмент влияния внешних интересов, реализацию чужих стратегий развития.
Поэтому внешние инструменты (а таковыми могут быть военные союзы, двусторонние гарантии и обязательства и пр.) не должны вступать в конфликт с внутренними интересами общества. Иначе неадекватная система обеспечения безопасности (например, защита территории ценой собственного населения) может сама стать источником угроз и конфликтов. Ближайшие примеры — Молдова и Приднестровье, Грузия и Осетия.
В чем состоит ключевая проблема, с которой сталкиваются украинцы? Прежде всего, в том, что до сих пор отсутствует внутреннее целеполагание — ориентиры развития и понимание собственных пределов роста, формирование амбиций общества, становящегося новой нацией. Элиты позиционируются лишь как статусные социальные группы. Да, собственно, и сами представители элитных групп считают статус и его иерархические возможности ключевым признаком и функцией элитарности. Тонкая работа духа не в почете.
Но дело даже не в дефиците «национального духа». Общие установки к развитию с соответствующим набором мотивации напоминают скорее перфокарты для «социальных машин», нежели одухотворенный и выраженный общественный интерес.
В частности, компенсаторная формула «движения в Европу» была хороша как первичный мотив, но абсолютно нерезультативна как основание такого развития.
Поясню более детально. Базовой предпосылкой самодостаточного развития для общества, которое на старте государственной независимости переживало состояние фрагментации и внутренней разорванности, была амбиция правящих элит сорганизоваться в политическую нацию. Эта амбиция постепенно была принята и всеми общественными группами как цель и одновременно — как условие сегодняшнего со-существования вместе. Государство, экономические трансформации, даже социокультурные перемены (сдвижки исторической памяти, перемены в социальных институтах, например, активная поколенческая и половая эмансипация) воспринимались и принимались в качестве болезненного, но важного условия.
Вместе с тем практическое движение к заявленной цели столкнулось с вызовами, обессмысливающими этот выбор.