Я протянула руку и тут же ее отдернула. Солдаты отчаянно ругались, глядя на замершие в воздухе пули.
Раскинув руки в стороны, я закричала. Мне не понадобилось усиливать голос заклинанием – он и так звучал во всех диапазонах, во всех тональностях, проходя из сердца в глотку, разрывая изнутри легкие, снаружи – уши. Глаза все еще видели небо, хотя до боли хотелось их вырвать, разбежаться и броситься со скалы, ногтями расцарапать грудь, добраться до сердца, вырвать и разорвать на кровавые ошметки, бросить к ногам, туда же, где лежало тело моего ученика.
Я упала на колени, ударив кулаками в землю. Звуки не доносились до меня, хотя мой крик наверняка умолк. Солдаты были искромсаны еще хуже, чем Жан, разорваны силой звука изнутри. Легче от этого не становилось. По щекам текли слезы, капая на окровавленную землю, на пули, упавшие вниз после того, как исчез щит, на зеленую траву.
Трава не имеет больше права быть столь жизнеутверждающе зеленой. Ничто больше не имеет права улыбаться. Когда ушла Птица, осталась пустота. Почему так больно?
Почему?
Я скорее почувствовала, чем увидела, что Сирена села рядом со мной, вонзила пальцы в землю, конвульсивно сжала, пытаясь выломать, выкрутить, чтобы как-то отвлечься от боли, раздирающей сердце пополам. Ничего не выходило – я это знала, эта боль рвала нас обеих. Рядом встала на колени Антелла. Молча протянув руку с Энком, она залечила мои раны.
Тело Жана лежало перед нами лицом вниз. Следовало перевернуть его на спину, но я не могла заставить себя увидеть, во что превратилось его лицо. Мой ученик от головы до середины туловища превратился в кровавое решето.
– Рита, нельзя… – я молча покачала головой. Заставить себя заговорить было выше моих сил. Сирена беззвучно плакала.
Сделать ничего нельзя.
Все.
Кровавая каша в Зоне – останки неудачливых захватчиков нашего мира. Они сказали, что проход закрылся, значит, никто из того мира сюда больше не попадет.
Филин рыдает над телом Птицы – с пророчеством покончено.
Мой ученик лежит передо мной – вернее, то, что от него осталось. Этой истории тоже конец, так почему это не стало концом всех историй?
Ветер погладил меня по щекам, стирая слезы. Но от боли он спасти не мог. Остаток дня как-то стерся из моей памяти. Мы, несомненно, куда-то шли, что-то делали. Всем существом завладела одна мысль: прочь, прочь оттуда. Я очнулась ночью, у костра. Немногие уцелевшие охранники вместе с Филином выбирали из каравана самое драгоценное и прятали в одну повозку, а потом как-то сразу исчезли. Тело Птицы забрал ее муж. Жан наверняка лежал все на том же месте. Если до него еще не добрались мелкие лесные падальщики или крупные хищники Зоны.
Меня пробрала дрожь. Он не должен им достаться. Значит, надо пойти и похоронить его. Да, все правильно, нужно раскладывать все на простые действия, которые мозг еще может воспринимать. Ни в коем случае не пытаться объединить все вместе.
Мой ученик мертв. Я иду хоронить Жана.
Сердце словно взорвалось изнутри от боли.
Почему? За что?
С земли поднялась Сирена. Посмотрев ей в глаза, я поняла, что хоронить будут двое. Громко зевнув для виду (на самом деле она не спала), Антелла открыла глаза и уставилась на нас.
– Будет неправильно, если я с вами пойду. Я останусь поддерживать огонь.
Это меня добило. Я села на землю и обхватила голову руками. Почему так больно?
Это от боли. От боли в сердце…
Снежинки. Я совсем забыла про них.
Подняв мешочек, в котором оставалось чуть больше половины, я запрокинула голову и перевернула его. Прохладные Снежинки посыпались в горло и…
Ничего не случилось.
Как будто это просто леденцы. Давясь, я поглотила все остальные. Ничего, только поляна начала чуть расплываться перед глазами.
За что?
Я не выдержу…
Так ломаются герои. Все ими восхищаются, они без страха лезут в пасть Смерти и возвращаются оттуда живыми. Почему? Им некого терять, вот почему.
Все это должно остаться внутри моей головы. Нельзя выпускать боль наружу – захлестнет тех, кто находится рядом.
Не нужно думать ни о чем.
Нужно пойти и похоронить Жана.
Мы шли с Сиреной бок о бок. От любого другого спутника каждая из нас сейчас отвернулась бы. Никаких ритуалов, смешанной крови, никаких клятв, но сейчас мы друг для друга были сестрами. У нас было одно горе на двоих.
Что это? Очередное пророчество? Скорее совет. Простые строки, но что-то цепляет за живое. Такое впечатление, что тот, кто это написал, сам чувствовал ту же боль, что и я.
