– Врачи! Мы прилетели, и у него к вечеру поднялась температура, не спадала сутки. Врачи поставили диагноз – острый менингит. Нас отвезли в больницу, но уже было поздно. Он ночью умер!
У Андрея потемнело в глазах.
– Господи боже! – только и смог произнести он.
Мила опять стала кричать:
– Господи! Прости меня! Прости! Прости!
Трубка выпала у Андрея из рук.
– Проклятье! – вскрикнул он и в исступлении стал колотить кулаком по рулю, попал по монитору на торпеде, разбил себе кулак, по руке потекла кровь.
– Дрянь! Паршивая дрянь! – кричал он.
У него на глазах выступили слезы. Аффект, словно контузия, затуманил мозг. Сердце стучало настолько сильно и часто, что в области шеи и висков запульсировали сосуды. Андрей помчался домой, позвонил своей секретарше, чтобы та забронировала билет на ближайший рейс до Геленджика. Самолет улетал только утром.
Ночь стала для Андрея настоящим адом. Все! Жизнь остановилась. Она окончательно раскрыла свои карты, уничтожила самое дорогое, что у него было.
Мила позвонила еще раз и опять кричала – отчаявшаяся, обезумевшая женщина. Андрей сообщил, что приедет днем, и она бросила трубку. К утру Андрей выдохся, сил никаких больше не было, но нужно было собираться и лететь.
В самолете он ненадолго уснул, ему даже показалось, что он потерял сознание. Из местного аэропорта сразу поехал в детскую больницу. В регистратуре назвал фамилию сына. Андрея направили в приемный покой.
– Михаил Лисицын? А вы ему кто? – спросила дежурная, подняв на него уставшие глаза.
– Я отец, – выдохнул Андрей. Женщина сдержанно кивнула и стала кому-то звонить. Через несколько минут пришел врач.
– Я вел вашего сына, – сообщил он и коротко рассказал Андрею, как развивались события.
– Где мой сын?
– В морге, – виновато опустив глаза, ответил врач.
– Где? В морге?
– Да.
– Мне срочно нужно туда.
– Нет, пока не стоит! – ответил доктор, оценивающе посмотрев на Андрея – тот еле держался на ногах.
– Ну пожалуйста, – попросил Андрей. – Вы что, не понимаете мое состояние? – сказал он, повышая голос.
– Ну хорошо, что-нибудь придумаем, – пообещал врач. – Пойдемте со мной.
Морг представлял собой маленькую двухэтажную кирпичную пристройку к основному зданию больницы. Его ветхость сразу бросилась Андрею в глаза. Гнилые деревянные окна, закрытые ржавыми металлическими решетками. Небольшое крыльцо. Над входной дверью мигала закрытая грязным кожухом лампочка. Ее выжженное изнутри стекло не меняли, наверное, несколько лет. Внутри было мрачно и грязно. На полу валялась расколотая квадратная белая плитка. В вестибюле справа от входа висело пожелтевшее зеркало. Ни стульев, ни скамеек нигде не было.
Страх, беспомощность и безнадежность охватили Андрея. Он потерял не только сына, но и себя самого. Дежурный врач оставил Андрея на втором этаже ждать, пока из ординаторской выйдет патологоанатом.
Наконец минут через пятнадцать врач вышел. Небритый, с засаленными волосами и покрасневшими глазами. Глядя на него, Андрей подумал, насколько ужасна его работа. Ежедневно видеть мертвых детей, вскрывать их, доставать их внутренности для патолого-анатомического заключения – на это способен не каждый.
– У меня к вам вопрос, – начал доктор, потирая своими небольшими аккуратными ладонями.
– Слушаю, – ответил Андрей.
– Мы собираемся делать вскрытие.
– Что?
– Вскрытие, – ответил доктор и попытался оттеснить Андрея в закоулок коридора, который выходил на лестницу, подальше от кабинетов.
– Это значит, что мы вскроем тело вашего сына.
– Что, простите? – Андрей силился понять, что ему говорит этот человек.
– Мы обязаны вскрыть тело малыша, чтобы выдать заключение о том, что произошло, – спокойным, деловитым тоном объяснил доктор.
– Это и так известно, – еле сдерживался Андрей.
– Известно, конечно, но требуются подробности. – Видя, что Андрей уже на пределе, доктор стал говорить тише. – Ну послушайте, это стандартная процедура. Это правило, так сказать.
Андрей не мог поверить, что все происходящее не сон. Не мог поверить, что это случилось с ним. Не понимая до конца смысла слов, которые произносил стоящий перед ним человек в мятом белом халате, он машинально повторил:
– Это правило…
– Да, правило, – осторожно, будто боясь спугнуть Андрея, сказал доктор.
Андрей усилием воли сбросил с себя морок, в который он погрузился на полминуты, и резко сказал:
– Нет! Слушайте меня внимательно, – он приблизился вплотную к доктору и вложил ему в карман пять купюр по сто долларов. – Я не хочу, чтобы вы резали моего ребенка.
Его лицо скривилось от боли. Врач молча кивнул.
Андрей вытащил руку из кармана халата и сказал:
– Я хочу его увидеть!
– Конечно. Идемте.
Жизнь ничего не придумала страшнее для человека, чем смерть его собственного ребенка. Осознавать, что оборвалась жизнь самого родного существа, – это ужасные мучения, боль, которая не прекращается с течением времени. Она может лишь притупиться. Вместе с жизнью ребенка обрывается и жизнь родителей, превращаясь для них в механическое существование. Все теряет смысл. Человек больше не способен ни на радость, ни на надежду, ни на созидание.