Соня принес свою оплеванную московскими издателями душу к нам, рассчитывая на сочувствие. Вероятно, мы с Марусей должны были внушать ему что-нибудь оптимистическое — например, что современники никогда не понимают поэтов и только смерть гения откроет всю глубину его творчества людям…
Сердобольная Маруся уже подбирала слова утешения, в моей же черствой душе их не нашлось.
— Почему вы все время молчите, мадам Ростовцева? Вы такая умная женщина, посоветуйте мне что-нибудь, скажите, что вы думаете, я ведь гибну, — взывал ко мне Десницын, склонившись над тарелкой с мясом (горе совершенно не повлияло на его аппетит).
— Ну что вам сказать, Варсонофий? В случаях, когда таланта нет, чрезвычайно полезна преждевременная насильственная смерть…
Десницын затрепетал над недоеденным ростбифом.
— Леля, ты просто сама вежливость, — с укором заметила Маруся. — А что такое мусагет? Какое-то странное слово…
Моя тактичная подруга попыталась придать беседе более светский тон.
— О, я слышу в этом слове восточные ноты, — встрепенулся Соня. — Звон ятаганов, всадники в чалмах…
— Простите, голубчик, но это всего лишь прозвище Аполлона. В древнегреческой мифологии Мусагет — предводитель муз. А если вам нужно какое-нибудь слово с восточным колоритом, могу предложить газават.
Вечером мы получили первые сведения о действиях наших соратников. Художник, взявшийся преследовать «шляпу», потерял его в ходе слежки. Вероятно, тот заметил Щербинина (слишком уж ярок был художник и, конечно же, выделялся в толпе) и поспешил скрыться. Единственное, что смог заметить Андрей, хотя и видел «шляпу» преимущественно со спины, — что тот отличается редкостным уродством.
Откуда взялся этот Квазимодо — осталось загадкой. Что ж, я заранее предполагала, что от творческой личности помощь в практических делах будет небольшой, но излишняя придирчивость никогда не входила в список моих главных грехов.
Мадам Здравомыслова также потерпела фиаско, попытавшись пробиться на прием к почтенному эскулапу, лечившему Терскую-старшую. Кредитоспособность бедной вдовы была хорошо известна московскому обществу, и врач такой пациенткой побрезговал. Варваре Филипповне дали понять, что пациенты буквально рвут доктора Шёненберга на части, каждая минута у него расписана на полгода вперед и госпоже Здравомысловой лучше обратиться к другому врачу.
Придется и это дело брать на себя. Моя кредитоспособность, с тех пор как я обошла вокруг аналоя со своим вторым мужем, купцом первой гильдии Лиховеевым, не является секретом для любителей поклоняться золотому тельцу. Нужно заманить доктора в мой дом, а тут уж я заставлю его выложить все начистоту, даже если он вынудит меня применить к нему китайские пытки…
Жаль, что я не слеплена по образу и подобию Жанны д'Арк, чтобы, воюя за правое дело, скакать в доспехах на белом коне во главе войск. Она ведь тоже воевала в каком-то смысле за чужое наследство (в виде французского престола), намереваясь вернуть его законному претенденту.
И вот пришло новое утро — еще одно утро войны, объявленной нами неправедно разбогатевшему Мишелю Хорватову. К оружию, господа!
За утренним кофе мы с Марусей позволили себе просмотреть свежие газеты. Нельзя, прикрываясь изматывающими антихорватовскими военными действиями, совершенно отвлечься от мировых новостей. Я увлеклась чтением финансового отчета о ценных бумагах, автору которого было не чуждо остроумие, сквозившее даже в подборе сухих статистических данных, а Маруся с интересом просматривала раздел «Происшествия»…
Вдруг пронзительный крик моей подруги, переходящий в нечеловечески высокий визг, огласил столовую. Из перевернутой Марусиной чашки горячий кофе стекал ей на колени, и сперва я решила, что она обожглась и кричит от боли. В качестве первой неотложной помощи я опрокинула на колени Маруси молочник с холодными сливками. Жирное сливочное пятно растеклось по шелковому халату как раз поверх кофейного.
Маруся продолжала кричать. Прислуга, включая пришедшую за бельем прачку, сбежалась на голос моей гостьи и растерянно толпилась в дверях, задавая разные дурацкие вопросы, высказывая пожелания и советы и добавляя свою долю шума в общую какофонию.
— А ну тихо! — властно прикрикнула я на прислугу и плеснула подруге в лицо минеральной водой.
По моим представлениям, такое радикальное средство должно было принести пользу. Маруся, мокрая с головы до ног, наконец замолчала.
— Возьми себя в руки, — мой тон был строгим, я где-то слышала, что в моменты истерики только это и помогает. Говорят, еще очень неплохо дать истеричке пощечину, но мне было жалко Марусю, у нее ведь это не хроническое. — Говори, что случилось и почему ты так безобразно орешь!
— Прости, Лелечка, я не сдержалась, — кроме капель минеральной воды, по Марусиным щекам потекли и слезы. — Вот, смотри!
И она протянула мне намокший газетный лист, расползающийся под пальцами.
— Читай! Читай, Леля, читай!
— «Наш французский корреспондент сообщает из Парижа…»
— Да нет, внизу в отделе «Происшествия», в средней колонке!
