— «Бандитский налет на контору нотариуса. Вчера вечером было совершено вооруженное нападение на нотариальную контору господина Вишнякова в Штатном переулке близ Смоленского бульвара… — Мне тоже захотелось громко закричать, но я взяла себя в руки и дрожащим голосом продолжила чтение. — Труп владельца конторы был обнаружен…»
Отшвырнув газету, я позвала:
— Шура!
Мой зов все-таки получился похожим на крик. Горничная отделилась от стайки слуг, продолжавших толпиться в дверях, и робко подошла ко мне.
— Помоги мадемуазель Мари привести себя в порядок. И мне приготовь одежду для выхода. Нам срочно нужно в город. Если без нас придут визитеры, особенно если это будут господа Здравомысловы или Щербинин, пусть оставят письменные сообщения. Положи бумагу и карандаши в прихожей. Если кто-то из них пожелает нас дождаться, пусть ждут, но я не знаю, когда мы будем. Все. Одеваться!
Горничная Шура и бывшая камеристка, а ныне личный секретарь Маруси, Евгения, увели мою заплаканную подругу. У меня была пара минут, чтобы допить остывший кофе и подумать о тщетности всего земного.
Пока мы с Марусей одевались, кто-то из слуг успел поймать извозчика, и, спустившись вниз, мы смогли сразу же устроиться в поданной к подъезду пролетке и попросили возницу трогать. Обернувшись назад, я заметила, что следом за нами двинулась целая процессия — непосредственно за нашей пролеткой в открытом ландо катил «шляпа», приодевшийся, видимо в целях маскировки, несмотря на теплую погоду, в клетчатую крылатку, а в хвосте обоза трусила еще одна лошадка, впряженная в облезлую коляску. В коляске, прикрывшись сложенным мольбертом, сидел некто, и мне не составило большого труда угадать, кто именно.
Что ж, отрадно, что наш Микула Селянинович на посту, но для нашей сегодняшней миссии такой пышный эскорт был нам ни к чему.
— Голубчик, — прошептала я извозчику в спину, — я кладу тебе в карман полтинник. Сейчас свернешь в Кривоарбатский переулок, потом выедешь по Плотникову в Сивцев Вражек, развернешься и по Малому Власьевскому двигай к Гагаринскому. Там остановишься возле серого дома с аркой, мы быстро соскочим с твоей пролетки, а ты еще постой немного в переулке, чтобы движение перекрыть. Понял?
— Ой, барыня, что-то больно мудрено…
— Да чего ж тут мудреного? Покрутись по узким переулкам, где экипажам развернуться и разъехаться сложно, а потом высадишь нас у проходного двора в Гагаринском!
— Эвона как! Чай, от мужа или от любовника скрываться изволите? За сложность маршрута надо бы прибавить…
— Ладно, знаю вашу присказку, овес нынче дорог… Ты давай поворачивай, куда сказано, не в свое дело лезть тебе незачем! Видишь, у нас в хвосте еще два экипажа плетутся? Оторвешься от них — получишь целковый. Поторопись!
— Целковый — это дело, только уж обмануть не извольте!
Вдохновленный моим обещанием, извозчик так затейливо запетлял по кривым арбатским переулкам, что преследователи, неспособные предугадать каждый новый маневр, стали на поворотах отставать, и вскоре наш возница оставил их далеко позади.
Высадив нас у проходного двора в Гагаринском и получив заветный рубль, хитроумный извозчик так развернул лошадь поперек переулка, что ни пройти, ни проехать по нему стало невозможно. Мы же с Марусей, не дожидаясь, пока подтянутся наши преследователи, из которых наиболее нежелательным был, конечно, «шляпа», нырнули в арку проходного двора.
Мне довелось хорошо изучить проходные дворы вокруг Арбата в период моего третьего замужества, когда склонный к транжирству актер преследовал меня с наглыми требованиями немедленной оплаты его просроченных векселей.
Увидев издали благоверного, я сворачивала в первый попавшийся двор, лелея надежду, что мне удастся счастливо избежать встречи с супругом… Но, увы, некоторые дворы упирались в глухую стену!
Двор, по которому пробежали мы с Марусей, не раз давал мне возможность вырваться на свободу — тройной, с внутренними арками и кривыми, извилистыми тропками, он помогал убегавшему раствориться возле Гагаринского и вновь материализоваться уже в Мертвом переулке.
Минут через десять мы оказались на Остоженке, возле дома Ады. Проходя по Мертвому переулку, мы с подругой еще озирались, но преследования не обнаружили, поэтому, пересекая Пречистенку, осмелели окончательно, уверившись, что на сегодня удалось оставить «шляпу» в дураках.
Горько плачущую Аду мы застали на диване с компрессом на голове. От нее только-только ушел полицейский дознаватель, два часа терзавший ее различными бестактными вопросами касательно покойного дядюшки.
То, что мы уже знали из утренней газеты, Ада дополнила эмоциональным рассказом, прерываемым рыданиями и горестными вздохами.
Нотариус Вишняков имел обыкновение задерживаться в своей конторе допоздна. Даже после ухода служащих он частенько проводил вечера в своем кабинете, засиживаясь над бумагами — куда было торопиться одинокому пожилому вдовцу, у которого, кроме племянницы, свихнувшейся, как он полагал, на почве женской эмансипации, никого не было.
Уж дома-то беднягу точно никто, кроме старой экономки и кота Тимошки, не ждал.
