Каин отбивается, но, ступая назад, спотыкается и валится на землю. Заваливаюсь сверху и продолжаю сыпать шлепками и руганью.
– Несуразный выкидыш Нового Мира!
– Избалованная дура! – вопит Каин.
– Предатель!
– Трусиха!
– Ошибка бунтующих изгоев и отбросов!
– Плевок соцплана изувеченных системой шестерёнок.
– Драка! – выпаливает кто-то со стороны. Чудесное начало пребывания в Остроге. Просто наипрекраснейшее. В какой яме ты нашла себя, Карамель Голдман? К нам бегут, выпаливая на каждый мой новый выпад по голове Каина: – Дерутся, разнимай! Драка!
– Драка, – мгновение спустя объясняет Каин, – когда обе стороны выдают агрессию. Я же агрессию подавлял.
– Физически, – киваю. – А эмоционально – свежевал, не заметил? Никто не заметил?
– Это была защита.
– Нет, защищалась я! От твоих слов!
– Замолчите оба, – говорит разнявший нас мужчина. Он видит устало бредущую Сару и жалуется: – Твои птенцы громко щебечут, но это не прибавляет им толку к полёту.
Женщина благодарит за оказанную помощь и просит оставить нас с ней наедине – собравшиеся зеваки расползаются обратно по делам.
– У меня нет комментариев, – говорит Сара. – Вам следует побеседовать друг с другом, но серьёзно – без осуждения, но с предложением, не укоряя друг друга, а выискивая первопричину. Оставлю вас. Надеюсь, больше ни один старожил не пожалуется на шум. Повторюсь: дам вам остыть, ребята.
И это всё?
В Академии бы из-за такого исключили. Сразу после многочасовой исправительной беседы. И отправили на обследование. И выписали штраф. Академия не прощает ошибок, не делает исключения, не даёт вторых шансов. Как и Новый Мир.
– Прости меня, – говорит Каин, когда мы сидим у ствола дерева, подпирая спинами обитую металлом кору – для удобства сидящих и защиты основания (даже здесь есть подпорки домам). – Я не должен был говорить тех слов. Не считаю тебя истеричкой. Избалованной и эгоистичной – немного, но…не в плохом значении, не в том контексте, который выдал.
В ответ молчу. Хотя и мне есть за что просить прощения – я сказала достаточно грязи, которая без эмоций (чёрт возьми, может, таблеток с утра должно было быть пять?) неосновательна. Едва собираюсь перебороть себя (да, перебороть!) и открыть рот, Каин зудит наперерез:
– Извиняться ты не умеешь, Голдман?
– Закрой рот и прости.
– Прощаю.
– И я тебя.
Мы смотрим на выбритый газон, по которому снуют остроговцы-старожилы. Один из них здоровается с Каином: машет рукой и говорит о выходе в лес, группа людей собирается за дичью. Глупо было за руганью и спорами позабыть об окружающем пространстве, о дивном мире, о почве, о земле, о ласкающем солнце (глаза немного болят; оно – сквозь туманы и тучи Нового Мира – никогда не проглядывало так явно).
– Ты сожалеешь, что поверила мне и пошла со мной? – угрюмо спрашивает Каин.
