Отпетов с высоты своего кресла, как царь с трона, долго и сосредоточенно рассматривает предложенное его вниманию сооружение, прикладывает ладонь козырьком ко лбу, созерцает еще некоторое время, потом встает и подходит к ящику вплотную, снова смотрит, щупает его руками, заглядывает с изнанки и, увидав там некрашеную фанеру, многозначительно крякает.
– Памятник, папа, будет в камне, но макет мы позволили себе выполнить в фанере – а то не донести… – осторожно объясняет Многоподлов.
– Неплохо, неплохо… – одобрительно рокочет Отпетов, – и богобоязненно, и внушительно, и богато… Кто трудился?
– Проект и руководство, конечно, мои, – сообщает главный богомаз, – Наклейка портрета и надпись выполнены нашим художественным шрифтовиком Жаком Кизяком, – кивает он на одного из мужиков, – а столярно-малярные работы штатного умельца Коти Самокалова… – кивок на другого.
– Поощрить! – приказывает Отпетов. – Памятник считать одобренным и утвержденным. Только портрет чуть правее сдвинь, подальше от надписи – так, вроде бы, повеселее смотреться будет… Заказывай камень, и как высекут – тут же завози…
– Слушаюсь! – рявкает Многоподлов и командует своим подручным: – Выноси!
Элизабет выключает аппарат, потом жмет на какую-то другую кнопку, и буфет-камин вдруг медленно отъезжает, поворачивается на невидимой оси. Марусе открывается его оборотная сторона – это совершенно черная плоскость с наклеенным на ней портретом Парашкевы и знакомой надписью.
– Узнаешь? – спрашивает ее Элизабет и, увидев Марусино недоумение, делает успокаивающий жест рукой: – не балдей, я тебе сейчас и про это расскажу, тем более, что показывать весь эпизод целиком никакого времени не хватит: на этом щупе записано очень много всякого про саму Парашкеву, через чего надо перескакивать, а, значит, гонять аппарат туда-сюда, что и долго, и нежелательно, как и нежелательно смотреть все подряд, – беспокоить покойницу не след… Если коротко, то памятник этот, а, точнее сказать, макет претерпел некую трансформацию, из отпетовского кабинета его приволокли обратно в художническую мастерскую, где и оставили портретом к стене. Так он простоял некоторое время, пока кто-то внутри не вбил несколько гвоздей, на которые стали вешать пальто. Я, когда бесстыдство такое увидала, говорю им:
– Что же вы, антихристы, делаете? Это же все-таки почти памятник…
– Какой же это памятник? – удивился Кизяк. – Только фанера одна…
– Портрет же сзади!
– А хрен с ним, с портретом! – Сзади ведь…
Так я от них ничего и не добилась. Когда же у них чей-то плащ сперли, они в мастерской раздеваться бросили и начали сдавать одежу внизу в гардеробную, а в ящике этом полки сделали и хранили там краски-кисточки. А вот недавно на Котю Самокалова стих напал вдохновенный – соорудил он к ящику дверцы, расписал их под мореный дуб, а внизу камин сымитировал весьма натурально – и с дровами, и как бы с огнем. Употребляли они его заместо бара: теперь в шкафчике наверху напитки до обеда хранились и закусь к ним. Только это скорей распивочная мебель была, чем баровая, потому что какой уж там бар, когда из напитков одну водку применяют, а закусь в своем разнообразии дальше огурца или селедки не достигает… А с изнанки-то все портрет! Потом, когда нам в контору новые мебели привезли, я у них этот памятник на две бутылки водки выменяла, выделив им впридачу пару солидных шкафов и буфет. Хотела я было портрет с него снять, да оказался он приклеенным намертво, я и отказалась от этой мысли – как будешь лик человеческий терзать, хотя бы и усопший (что, впрочем, еще хуже и смахивает на самое, что ни на есть, гробокопательство). Так вот и осталась с нами Парашкева, правда, к стенке лицом, что и к лучшему – во всяком случае, не насмотрится разных нынешних омерзений, от которых не то покойник – живой отплеваться не может… Ей и своих-то трагедийностей приживе хватило – видно, так уж Бог судил, чтоб до счастья она не дотянулась. Это даже в самом имени ее уже заложено было, словно предупреждение о тупике судьбы, слыхала, небось, название – храм Парашкевы-Пятницы? Парашкева – это его святая, а Пятница, потому, что имя Парашкева впрямую связано с предсубботним днем. У первых-то христиан дни недели никаких особых названий не имели, кроме субботы, которую они именовали «шабат» или «шабес», но когда наступила для них эллинская эпоха – день перед субботой окрестили по-гречески – «Параскеви», что значит «приготовление». Иначе говоря, в этот день готовились ко дню покоя – «шабату» (по-нынешнему – к субботе)… И, значит, Парашкева – это и есть Пятница. Вот и наша Парашкева всю жизнь только готовилась ко дню покоя – к празднику, значит, того не ведая, что субботы для нее вовек не наступит, ибо была она Пятницей, и это про нее сказано «Семь пятниц на неделе» – ведь какой бы день ни наступал, Парашкева оставалась по-прежнему Пятницей…