Ей сразу бросилось в глаза, что оба человека похоронены в один год – пятнадцать лет тому назад, и она по всем приметам догадалась, что с тех пор никто сюда ни разу не приходил. Она заметила маленький крестик на правом памятнике, прочитала ничего не говорящую ей фамилию – «Ястребов», и перевела взгляд на другой камень. Вместо крестика здесь была высечена золоченая же лавровая ветвь, а фамилия… Маруся вдруг захлебнулась воздухом, словно кто-то ударил ее под дых. Ее шатнуло, и, чтобы не упасть, ей пришлось ухватиться за черный лед гранита. Она хотела присесть на прислонившуюся к прутьям ограды деревянную скамейку, но вовремя заметила, что та совсем покосилась и что рейки, из которых она сколочена, давно сгнили. Она еще раз взглянула на так сильно потрясшую ее надпись. Да, она не ошиблась: золотом по черному красивым чужим угловатым шрифтом было обозначено: – «Анна-Амалия Софоклова»…
– Так вот почему Элизабет Отпетовскую мать таким странным именем называет! У нее просто обе половинки в одно звучание слились – Анамалия… – промелькнуло было у Маруси, но мысль эта мгновенно осеклась, потому что в тот же самый момент в глухую тишину кладбища ворвалось нечто жуткое: прямо на Марусину голову обрушился леденящий кровь грохот и рев, перешедший в разрывающее слух сатанинское рыдание, – это промчался прижатый низкой облачностью почти к самой земле реактивный самолет.
До Марусиного сознания не сразу дошло, что это было, и она долго не могла стряхнуть с себя навалившуюся дурноту. Постояв несколько минут и немного успокоившись, Маруся покинула ограду и поспешила к выходу. Ей сделалось холодно и страшно, мелькнула мысль, что если она сейчас же не прекратит поиски, то никогда в жизни уже не выберется из этого мира могил.
– Эх, как он мать-то свою уважил… – подумала она и вдруг сообразила: – А вместо креста веточка потому, что басурманка.
Уже приближаясь к воротам, она почувствовала, что должна хоть немножко посидеть – ноги ее буквально подламывались. Взглянув на часы, она обнаружила, что бродит по кладбищу уже более четырех часов. У самого выхода, слева, возле забора Маруся заметила припрягавшуюся между тесно стоящих елей скамью и направилась к ней. Скамья, вытесанная из толстого серого камня, втиснулась под лапы одной из елей. Она была почти сухой и вся покрыта толстым слоем давнишней грязи, как будто кто-то накинул на нее грубую попону, да так ее тут и забыл. Маруся подстелила газетку, осторожно пристроилась на краешке скамьи и как-то сразу отключилась от действительности. Несколько минут она просидела бездумно, вперив невидящий взгляд в мохнатый сумрак хвои, пока не почувствовала, как сырость головного платка пробирается в волосы. Она сняла платок, отжала его и принялась переплетать косу; из волос выскользнула тяжелая медная заколка и звякнула о камень у самых ног. Маруся нагнулась за ней и тут увидела под скамьёй в ямке между плохо подогнанными каменными плитами что-то серое. Присев на корточки, она рассмотрела, что это мышь, и удивилась, что та не убежала при ее появлении. Мышь лежала, свернувшись клубочком, обхватив розовыми кружевцами лапок голубоватую ниточку хвоста. Мышей Маруся не боялась – она же выросла там, где этого добра было хоть пруд пруди, и отец, бывало, поймав в ловушку, сделанную из большой молочной бутылки, мышку, давал детям поиграть ею. Маруся обычно стискивала в кулачке маленькую пленницу и гладила ее пальчиком по вздрагивающей спинке, приговаривая: – Не бойся, я же не кошка, – и не было случая, чтобы мышь укусила ее. Деревенские люди вообще редко боятся мышей, лягушек, ящериц и прочей бегающей, ползающей и скачущей живности, повергающей в безосновательный ужас горожан почти поголовно.
Маруся подумала, что мышь спит, и тихонько потрогала ее заколкой. Та не пошевелилась. Тогда Маруся вытащила ее из ямки и поняла, что мышь мертва, и что умерла она совсем недавно – маленькое недвижное тельце еще хранило тепло жизни, из которой она только что была вычеркнута невидимой бесстрастной чертой. Маруся знала, что мыши в предчувствии смерти ищут какую-нибудь ямку в тихом месте и пристраиваются в ней. Может быть, в них вдруг пробуждается чувство возвращения к истоку и в подступающей дреме им чудится, что они снова в родном гнезде, в котором когда-то затеплился фитилек их жизни?