Маруся положила мышь обратно, наскребла заколкой земли, которой были густо затянуты мраморные плиты под ногами – они только кое-где проглядывали желтоватыми проплешинами сквозь слой наплывшей грязи, – насыпала над мышью маленький игрушечный холмик и опять задумалась. Ей вдруг пришло в голову, что мышку мог убить тот самый грохот, от которого у нее самой внутри все еще что-то сжималось. Бедному же зверьку вообще могло показаться, что рушится в тартарары весь этот громадный мир, державший ее всегда под железной лапой страха. Марусе захотелось оказать какую-нибудь последнюю почесть этому несчастному существу, незаметной искоркой мелькнувшему на этой огромной земле, и которого уже никогда больше на ней не будет. Она поискала глазами, нет ли поблизости цветка, но ничего, кроме торчащих между камнями пучков крапивы, не увидела. Тогда она сгребла ладонью перемешанные с бурыми иглами пожухлые листья, чтобы хоть как-то украсить мышкин холмик. Иголки больно кольнули руку, и под пальцами вдруг тускло блеснула поверхность серого камня. Она еще немного разгребла плотный слой листьев, и появились буквы, составившие слово «Антоний». И тогда Маруся, торопясь и оглядываясь, начала расшвыривать в стороны грязные вороха давно отшумевших листопадов, пока не открылась полностью большая прямоугольная плита полированного гранита, упиравшаяся дальним от скамьи концом в черный гранитный же памятник, на который Маруся почему-то до сих пор не обращала внимания. Она впилась взглядом в надпись, расположенную в левой части памятника, та ей ничего не открыла – фамилия оказалась незнакомой… Правее надписи потускневшей медью зеленовато отсвечивал барельеф. Его так давно не чистили, что под ним белой бородой натекли, словно повисли, струйки окиси, отчего казалось, что это портрет старика. Но, вглядевшись, Маруся убедилась, что лицо женское – то самое женское лицо с фотографии, прилепленной к черной плоскости спины памятника-буфета в комнате Элизабет. Тогда она снова обратилась к надписи. Фамилия – «Овечко», действительно, была ей не знакома – там, на макете, значилась другая – «Плаксина», но имя «Парашкева» вкупе с портретом не оставляли сомнений – это та самая могила, которую она так долго и безуспешно разыскивала.
– «Овечко», наверно, девичья, – догадалась Маруся. – Но ведь она же ее обратно не взяла, на первой мужней числилась, а хоронят по паспорту, и по регистрации в кладбищенской книге она, видимо, Плаксиной значится… Зачем же на памятнике другая? След замел? А на что ему это? Должен быть тут какой-то смысл – он без выгоды ничего не делает… Вот я же не нашла сразу, и другой не найдет, – может, чтоб затерялась побыстрей могила? Чтобы ничего людям не напоминало о той женщине? Руки себе развязать? Только тех, кто знает, богатым памятником потрясти, а уж потом – в забвенье? Тогда для чего купил у входа участок? Чтобы сразу видно было, как он ее увековечил? Поначалу посмотрят, щедрость его запомнят, а потом кто ж на могилу-то пойдет? А фамилия девичья промелькнет раз перед глазами и уйдет из памяти… Хитро придумал! Вот и ели насадил, разрослись – чащоба, сразу и не увидишь, что за ними… Не наткнись ведь я на «Антония» – так бы и ушла, не зная, что у ее могилы сидела? Она опять взглянула на слово «Антоний» и обнаружила, что стоит оно подписью под каким-то текстом. Намочив в ямке носовой платок, она оттерла плиту. Открылись четыре строки. Маруся поднялась в рост, чтобы охватить взглядом весь текст, и прочла: «Мир праху твоему, мое светило, Спи вечным сном, как будто спишь со мной. Господь задул души твоей кадило, – На небесах ты, хоть и под землей. Антоний».
– Так вот почему Парашкевин сын сюда не ходит! – теперь она поняла слова Элизабет о паскудной надписи на могиле, из-за которой Макарка вынужден был отказаться от скорбных встреч с матерью.
– Господи, что он с тобой содеял, девочка! – запричитала Маруся в голос, уже не владея собой, и зарыдала навсхлип, привалившись к черному со щербатым верхом камню памятника. Выплакивалась она долго, а возбужденные мысли все не оставляли ее. Она поняла и то, почему в самом начале прошла мимо этой могилы – она ведь, войдя на кладбище, видела ее. Памятник не имел ничего общего, кроме портрета, с эскизом, который она все время держала в уме, совсем забыв тот мелькнувший на элизином экране чужой камень, что купил по дешевке у ханыг-могильщиков в Софийске прохиндей Многоподлов, приказавший отломить кусок со старым текстом. Вспомнила Маруся и сцену, сохраненную магнитной памятью магнощупа, – гулянку в художнической, когда главный богомаз тряс, похваляючись, зажатыми похоронными отпетовскими деньгами. Удивительно, почему Отпетов не заметил, что памятник не соответствует эскизу, скорее всего после похорон ни разу сюда и не наведался. А, может, просто наплевал на это? Хоть бы платил кому – тому же сторожу, чтобы за могилами ухаживал – деньгами бы от молвы откупился… Деньги…
И только теперь до Маруси впервые дошел страшный смысл Мандалининой шутки – «овечьи слезки».