Наплакавшись, Маруся вспомнила про мышку. Нашла неподалеку какие-то цветы, один положила ей, остальные к памятнику. Принесла от сторожки веник, подмела и почистила весь участок под елями, достала из своей суконной сумки беленькую рюмочку-лампадку, налила в нее деревянного масла из припасенного пузырька, опустила в масло фитилек и зажгла его, благо спички, предусмотрительно завернутые в провощенную бумагу, были сухими. Лампадку она поставила в изголовье могилы, и желтый трепетный язычок тут же отразился теплым пятнышком в полированной черноте, будто горело где-то внутри камня.
Тем временем сгустились сумерки, со стороны церкви глухо, точно сквозь вату, услышался голос колокола, и снова стало совсем тихо: дождь – и тот примолк. Маруся опустилась на колени возле лампадки и нежным певучим голоском помолилась за упокой души рабы божьей Парашкевы-мученицы. Потом она поднялась, надела на локоть свою сумку и, не оглядываясь, пошла к станции. Ее черная фигурка почти совсем растворилась в сумерках, и тогда – словно она только этого и дожидалась – крупная протяжная капля сползла с серебристых игл и, ударив по желтому язычку, умертвила его.
На кладбище наползала ночь…
– Однажды, лет сорок назад, очень известный и очень уважаемый человек на одном из семинаров молодых поэтов посоветовал мне: бросьте писать стихи, Я не послушал его. Не знаю, как читатели, а я не жалею…
Дверь за служителем культа закрылась… Остап наклонился к замочной скважине, приставил ко рту ладонь трубой и внятно сказал:
– Почем опиум для народа?
За дверью молчали…
На большую дорогу литературы Антоний Софоклов вышел благодаря Анамалии. Как свершилось чудо сие, вы узнаете из этой тетради, но чуть позже, а пока – небольшое авторское отступление.
Прежде всего, я должен извиниться за то, что не сдержал своего обещания и не рассказал вам в тетради предыдущей ничего о Парашкеве. Однако моей вины в этом нет – неожиданно в наш разговор встряла Элизабет и раскрыла такие тайники, о которых я и представления не имел. Она столь правдиво и красочно поведала о судьбе Парашкевы-великомученицы, что после нее тут, как говорится, и делать нечего.
Как вы могли заметить, Элизабет черпает материал для своих сообщений как из далекого, так и не далекого прошлого, прибегая как к электромагнитной, так и к своей собственной памяти, и запасы материалу этого, судя по всему, у нее неисчерпаемы. Моя же авторская задача – в случаях, когда Элизабете невтерпеж выплеснуть свою информацию, не препятствовать ей в этом, а наоборот – оказать всяческое содействие, а затем передать все вам, дорогие читатели, отсеяв предварительно второстепенное и малоинтересное, иначе книга грозит затянуться до бесконечности. Обращение к Элизиным запасам для нас необходимо потому, что в мое повествование все время врывается одно обстоятельство, что-то вроде обстоятельства времени – мы застали Отпетова уже, так сказать, готовым продуктом – на его нынешнем посту и на стадии зрелости, скажем прямо, не молочно-восковой. В силу этого мы наблюдаем такие его действия, характер и побудительные причины которых понять до конца невозможно, если не проникнуть в их корни, уходящие к самому истоку Отпетовской биографии.
Значит, тут неминуемы возвраты в прошлое, и нам придется волей-неволей к ним прибегать, пользуясь для этого не машиной времени (за неимением таковой), а машиной памяти.