Это, конечно, будет время от времени несколько притормаживать ход нашего рассказа. Но – будет так! Я лично, например, не вижу в этом ничего особенно страшного, ведь и в «Суете» мы прибегали порой к такому способу изложения, но ничего плохого за этим не воспоследствовало. Думаю, что здесь нам помогает та закономерность мышления, которая доказана теорией одновременности восприятия событий из-за отдаленности времени, в котором они происходили. Так, например, все, что случилось два и четыре тысячелетия назад, воспринимается нами как происходившее в общем-то одновременно. Разделение этих действий во времени для нас с вами практически ничего не дает и не значит, если мы не историки-глубинники. В силу этого и явления, имевшие место быть даже на наших глазах, но отодвинутые от нас если и не на годы, то уж, во всяком случае, на десятки лет, также смещены по отношению друг к другу, и, значит, особенно буквоедничать тут тоже ни к чему: если мы кое-чего и сдвинем в Отпетовской биографии, то греха в этом особого не будет, и я рассчитываю тут на вашу снисходительность – в самом деле, попробуйте-ка не сбиться, если вам приходится много раз просматривать в деталях жизнь вашего литературного героя от самых ее начал и до сегодняшнего дня, особенно когда в каждом таком просмотре берется новая линия и как бы другой аспект характера, поступков, сфер применения его деятельности и так далее… Тяжкую, ох, тяжкую задачу взяли мы на себя, взвалив на свою душу неподъемный груз деяний этого облеченного духовного пастыря заблудших душ читателей «Неугасимой лампады» и автора назидательно-поучительных сочинений, написанных им лично и изданных во множестве экземпляров везде, где только для него было возможно… Но в этом тяжком труде теперь появился момент, сулящий мне некоторое облегчение повседневного тягла моего – под глубочайшим секретом могу вам сообщить, что, заимев ключ к Элизиным магнощупам, я смогу значительно быстрее двигаться вперед, потому что получил возможность иногда (когда ее нет в каморке) самостоятельно прокручивать кое-что из ее записей. Кроме ускорения написания этой книги, новые резервы информации, будучи приведеными в действие, сделают наше повествование предельно документальным, а, следовательно, и абсолютно правдивым.
Но, Боже мой, как медленно пишется книга! Уже главный герой ее празднует безнаказанного, и не только в смысле того, что через три года и два месяца избавился, наконец, от впившейся в него клещом Позорной Епитимьи, наложенной за чрезмерное нарушение церковной дисциплины и христианской морали, но и в смысле прямом: он радостно и пышно обмывает саму безнаказанность, как таковую.
Хотя и не чрезмерно тяготился он своим наказанием в епитимийный период, но освобождение от него отмечает как победу. Тут, скорее всего, сказывается его басурманский сентиментализм – ведь ныне такие наказания носят чисто символический характер – это в свое время, когда их устанавливали, служители правословных институтов, бывшие не в пример совестливее, болезненно переживали душой любое словесное выговаривание со стороны коллег и единоверцев. Потом, в результате падения нравов, такие чисто моральные меры воздействия сильно девальвировались, произошла инфляция взысканий, и их в какой-то период пришлось заменить мерами более действенными – такими, скажем, как отобрание приходов и доходов, ношение вериг и власяниц, ежедневный пост и отбивание сотен поклонов, снятие со всех должностей, разжалование в рядовые монахи-производители матценностей, и даже сажание в холодную и ссылка в дальние скиты сурового режима. Но так как все эти крутые меры вскоре стали применять в отношении совсем не тех, кто того заслуживал, а как раз наоборот, при следующем повороте истории на очередном Полувселенском Соборе суровость наказаний была объявлена явлением злоупотребительским и отменена под тем предлогом, что сознательность и законопослушность правословиых безусловно и несомненно взошли на новую высокую ступень.
Однако вскоре оказалось, что утверждение это, мягко выражаясь, не соответствует истинному положению вещей, а вновь введенные наказующе-щадящие меры воздействия трех степеней: «Указать», «Строго указать» и «Указать строго с наложением Позорной епитимьи» уже вообще почти ни на кого не действуют, хотя кое-кому и создают некоторые временные неудобства. Не случайно же была вспомянута старая бурсацкая поговорка: – «Брань на вороту не виснет!», которая и стала главной и повсеместной реакцией на мероприятельскую проработку. И тем не менее, Отпетов празднует победу, ибо таковая – налицо: все свое выведенное путем многолетней селекции благодойное хозяйство он сохранил в целости и неприкосновенности, если не считать потери двух-трех хотя и удойных, но отнюдь не незаменимых буренок, каковым уже и по возрасту можно было бы быть отбраковану из доходоприносящего стада. Скажите, чем не победа? Только над кем победа-то?