Вторым способом вносить путаницу автор считает присутствие в пьесе некоего комедийного персонажа, эдакого штукаря, потешающего публику тем, что он непрерывно или время от времени отмачивает разного рода штуки. Здесь нам бы хотелось предостеречь читателя от возможной ошибки – ни в коем случае не нужно связывать Отпетовского штукаря с понятием «искусство», потому что термин – «Штука», бытующий, как известно, в языке свентов и означающий «искусство», никакого отношения к Отпетовскому персонажу не имеет, как и слово «штукарство» далеко не всегда означает – откалывать или отмачивать «штуки», за ним может стоять и такое значительное явление, как поиски в искусстве. Кстати, и «Штука для штуки» у свентов понимается как «Искусство для искусства», а совсем не как то, что делает на сцене рассматриваемый нами штукарь.
Не следует поддаваться также заверениям Минервы-Толкучницы, навязывающей нам через свою книгу сомнительные истины, что вышеозначенный штукарь – есть дед нового времени и ближайший родственник одного весьма известного литературного героя, чуть ли не его единоутробный близнец. На наш взгляд, это не родство, а попытка примазаться к чужому изобретению – весьма распространенный вид самонабивания в соавторство безо всяких к тому оснований. Даже не вдаваясь в глубокий анализ, видишь, что штукарь просто неумело и бездарно списан со своего… Впрочем, чего своего? Тут ведь даже и не прототип, и не модель, как, скажем, кто-то для фотографа, а нечто вторичное, как, например, рисование с фотографии – прием довольно популярный у части художников, как графиков так и живописцев, только последние перерисовывают не на просвет, а отбрасывают фотографию через волшебный фонарь своей творческой лаборатории прямо на мольберт, служащий им экраном, и пишут прямо же по изображению. Широко прославленный богомаз Филя Яецкий с помощью такой методы добивается, например, почти идеального сходства своих портретируемых, правда, несколько смягчая его накладыванием, на таким способом изготовленный образ, своих знаменитых прекрасных чистодушных очей. И заказчики любят Филю именно за красивые глаза…
Но мы отвлеклись в поисках точного определения, с чего списан Отпетовский штукарь, а списан он попросту с чужого изображения, причем списан, как мы уже сказали, бездарно, и дед у него, в какой бы он пьесе ни действовал и какое бы имя ни носил, всегда одинаков, разве что иногда сам себя позапьянцовей, попопрошаистей на стопари, которые клянчит при каждом своем появлении на сцене, вызывая одобрительный регот определенной части публики, которая обязательно имеется в зале на любом спектакле и мила остальной массе зрителей своей очаровательной непритязательностью, непосредственностью и той, не отягченной предрассудками прямотой, с которой она комментирует все, что ей преподносится по ходу действия спектакля. Тот же, с кого наш дед «делает жизнь», как известно, выпивку не выпрашивал, на что наш как раз зело горазд – в этом и есть его главный юмор. Кроме того, он туповат, обожает подподольные шутки, ужасно запостелен в наблюдениях-подглядах – так и шнырит по за дворами, в степу, по речкам-лиманам, вынюхивая секс-крамолу и выменивая ее на угощение, то есть опять-таки переводит ценности морального плана в жидкость. Словом, перед нами ни кто иной, как обыкновенный мелко-рюмочный шантажист, с помощью которого Антоний Софоклов тщится оживить действие своих пьес.
Припоминается мне в этой связи чья-то давняя эпиграмма, озаглавленная «Пошлец». В ней, помнится, были такие строки: