Пьеса «Судья-ищейка» подытоживала идеи, заложенные в стихотворении и поэме, составляя вместе с ними своеобразную потомкооправдательную трилогию. Жаль только, что автору не удалось выпукло показать богатство внутреннего мира своих героев, благородство души Евсея Блатова через сами общественно-семейные коллизии. К достоинствам его драматургического почерка нельзя также не отнести и то, что даже лишь декларируя высокие качества своих героев, он делает это настолько красиво, вносит в словесную ткань много пафоса и назывных лозунговых истин, предельно соответствующих догмам, что почти убеждает нас в безапелляционных выводах своей концепции. Однако, как истинно крупный мастер глубинного бурения, Антоний Софоклов не останавливается на достигнутом уровне, а продолжает и дальше разрабатывать эту неиссякаемую жилу человеческих взаимоотношений, создавая пьесу за пьесой, в которых один вариант темы сменяется другим. Так были созданы его многочисленные драматические произведения, к счастью, не все увидевшие сцену, но принесшие автору немалый доход уже самим своим опубликованием в соответствующих периодических изданиях и даже книгах. К сожалению, критики на эти произведения не было, если не считать статей Минервы-Толкучницы и иже с ней, которым за похвалой никогда не оставалось времени даже на самый поверхностный анализ. Пьесы эти теперь уже почти нигде не идут, и слава богу, иначе Антоний Софоклов, следуя своей логике, непременно написал бы драму или комедию, в которой договорился бы до того, что человечество ведет себя не всегда достаточно достойно лишь потому, что Господь Бог – наш общий Отец – был не на высоте, создавая нас грешных, и мы теперь в своих поступках не виновны и не должны нести за его былые, а за наши нынешние действия никакой ответственности, что сами мы чисты, как агнцы, и если за нами чего и водится, то пусть спрашивают за это с Отца нашего Небесного…
По своим чисто литературным параметрам и приемам все произведения Антония Софоклова настолько близки одно к другому, что это дает нам полное праве говорить о ясно просматриваемом почерке, устойчивом отношении к деталям, коллизиям и прочим компонентам драмостроительства, равно как и о пристрастии к крупноцикличности, как к собственному творческому методу. На этом, пожалуй, и кончается его незыблемая стабильность, во всем остальном мы можем наблюдать удивительную способность к восприятию новых ориентаций, быструю перестраиваемость ситуаций при использовании все тех же самых компонентов-составляющих, и даже действующих лиц, приспособившихся к изменившимся условиям и перебрасываемых на иные духовно-догматические позиции или, что чаще всего, назначаемых на новые посты и посвящаемых в иные саны. Суть же самих героев, несмотря ни на что, одна и та же, как и гибкость линии их поведения перед лицом должности и именитости.