Деду его шантажи сходят с рук исключительно потому, что герои-любвники и героини-любовницы, которые уже вообще полные инженю-наивнячки, настолько не доверяют своим сердечным партнерам, насколько автор уверен в незыблемой безотказности заученных им театральных канонов. Нам же остается только удивляться тому, что столь примитивные – хочется избежать слова и литературные – поделки вообще проникают на сценические площадки, и жалеть тех, кому их приходится играть. Впрочем, к чести актеров мы должны констатировать, что они – и это им делает особую честь – прекрасно понимают, куда их заводят превратности профессии, и с успехом вымещают на самих пьесах чувство своего оскорбленного достоинства и ущемленного самолюбия. Им даже удается порой сорвать аплодисменты, к чему Антоний Софоклов не имеет вообще никакого отношения – происходит это исключительно в тех случаях, когда актеры начинают пороть отсебятину, что им особенно удается во втором и третьем актах, после того, как все театральное начальство уезжает домой, а закулисный служебный буфет начинает форсировать выполнение плана. Даже в театре «На Обрате», где, ударившись в развлекательность, труппа окончательно растеряла свои принципы, так и там пьесы Антония Софоклова играются с веселой издевкой. Ведущий актер, любимец руководства и публики Заливохо-Грицько, обожает, например, плюсовать к каждой своей реплике неизменно приводящую его в смешливое состояние гениальную фразу, вышедшую из-под пера автора «Скрипухни»: – «Во мне звучит душевный клекот, грудной набат, горловный рык…». Кроме того, когда в хорошем поддатии Грицько каждую минуту рушится на святые подмостки, то обычно подползает к ближайшему партнеру и выдает универсальный авторский аргумент, которым тот любит во всех случаях возмещать свою неспособность оправдать действия героя, заменяя мотивировку их, заверением в верности и преданности, как в любви, так и в делах:
– «Хочешь, я перед тобой на колени грохнусь? «. Когда смотришь на все это, создается впечатление, что на сцене играют пародию, впрочем, оно не покидает тебя даже тогда, когда в театре присутствуют какие-нибудь именитые зрители, и труппа старается держать себя в руках. Причиной тому, видимо, само содержание Отпетовской драматургии, звучащей как пародия на самое себя. Это еще больше подчеркивается густым потоком пошлости, не только граничащей с неприличием, но порой и переходящей всяческие границы. Здесь в богатом выборе бесконечные скабрезные двусмысленности по поводу перин, пазухи, вдовьего положения, взаимоотношений души и тела – мы даже не решаемся повторять ту похабщину, которую из его пьес выкидывают еще на корню, не допуская ее и до видавших виды актеров. Но редактурная плотина не без щелей, и вся эта дребедень широким половодьем заливает речь действующих лиц, несмотря на то, что персонажи Антонием Софокловым задуманы не как отъявленные босяки или какая-нибудь шпана – напротив, он утверждает, что все они передовые чистой души блюстители веры, исповедующие благие идеалы. Но когда вслушиваешься в диалоги, звучащие на сцене, хочется заткнуть уши – ни один из героев не говорит нормальным человеческим языком – каждый норовит сказать другому грубость, торжествует сплошное перекрестное хамство, в котором особенно сильны и изобретательны представительницы нежного пола: – «Сейчас вот как звездану качалкой по черепушке!», «Проваливай, хрен шаршавый!», «Кудысь ты ходил надысь с эвтой тыдрой? – Можеть выдрой? – Не можеть! Я ее мумию криворебрую на «вы» называть ишшо не собираюсь!», «Ишшо не бывало, чтобы я под мужиками ходила!» – Ну и лежи на здоровьичка!»…
Думается, что и этих нескольких примеров вполне достаточно, чтобы передать наиболее характерные для Антония Софоклова лексические конструкции, а ими каждая пьеса пестрит до ряби в ушах. И когда в конце спектакля вы слышите заявления счастливо соединившихся пар о том, что их любовь прошла все испытания, то верите, что так оно и есть, ибо выслушивать на протяжении нескольких часов подобные изречения и выдержать их нормальному человеку едва ли было бы под силу. А на долю героев выпадало и еще кое-что: – к примеру, каждый партнер как словами так и телодвижениями норовил доказать своему суженому, что он любит совсем не его, а наоборот – какого-то перекрёстного соперника, а так как у Антония Софоклова всегда в любовных тенетах заплетено несколько пар одновременно, то сами они распутаться совершенно не в состоянии, и если в финале они и разгуливают, пошатываясь от счастья, то это им удается единственно лишь с помощью самого автора.
Сейчас, видимо, самое время извиниться перед читателем за те частности, которыми мы его заморочили, вместо того, чтобы прямо и толково рассказать, в чем же суть самой истории, которую нам с таким жаром пытается развернуть автор в цикле, квалифицируемом нами как «СкрипухА» или «СкрипухнЯ». История эта проста и немудряща…