В первую группу входит ряд пьес, в которых бесконечно варьируется одна и та же ситуация: существует отец, он либо вероотступник, либо преступник уголовный, иногда даже чужедержавный лазутчик или, в лучшем случае, дезертир из рядов, а в худшем – предатель, если и не в масштабе Иуды, то уж, во всяком случае, какой-нибудь младший христопродавец или старший продавец, обворовывающий правословную публику. У означенного отца есть сын – удалец, молодец, за веру борец, словом, как есть – ангел небесный. Иногда он сразу знает, какого себе предка отхватил – от колыбельной отметки за ним наблюдает, а иногда узнаёт с большим запозданием – когда от людей, когда от мамаши, когда еще откуда, но никогда это не бывает так поздно, чтобы нельзя было от такого папеньки откреститься, что и делает сынок из пьесы в пьесу, В общем – проблема отцов и детей, взятая не только в лоб, но еще и абсолютно дословно – только сын и отец, но никогда дочь и никогда мать. Разве с родительницами у детей не бывает ну, хотя бы и не подобных, а пускай, каких-нибудь других, даже еще более глубоких и трагических нравственных расхождений? А вот Антоний Софоклов почему-то зациклился именно на папашах, и зациклился, если копнуть поглубже, уже довольно давно, почти от начала своей сочинительской биографии – это как бы сквозная тема его творчества, причем тема, смакуемая, и смакуемая с какой-то болезненной навязчивостью. Непрерывно тянется один и тот же оправдательный мотив – папашка плохой, сын – хороший, папашке – позор, сыну – слава, папашка – кат, сын не виноват… За всем этим словно звучит постоянный рефрен: – «Сын за отца не отвечает!». Но простите, господин известный драматург, с кем вы, собственно говоря, спорите? Разве кто-нибудь настаивает на обратном? Это ведь еще сам Иисус Христос утвердил! Только почему у вас все получается, что если отец – подлец, то сын обязательно за веру борец? А ежели родство душ? Или, допустим, мировоззренческая гармония? Это когда яблоко от дерева далеко не откатилось – разве такого в жизни не бывает? И вот что любопытно – стереотип этот в Антония Софоклова врос вроде условного рефлекса, если впрочем, не был безусловно-врожденным, ведь интерес к этой теме наблюдается у него еще с полудетского стихотворения «Медвежья услуга», затем получает свое дальнейшее развитие в поэме «Свои чужаки», где объявляется полная амнистия подозреваемым в не том происхождении. Первым же драматическим произведением на эту тему можно считать пьесу «Судья – ищейка». В ней безотцовый сын подает в суд на розыск папаши, хотя ему и было знамение, что отец его вознесся, принеся себя в жертву служению правой вере. Но не таков модерновый сын, чтобы поверить мистическим намекам, явленным к тому же в сумеречном состоянии после большого сабантуя – тут даже мать, подтверждавшая святость отца, не смогла сбить Евсея Блатова – так звали отрока – с нюхом взятого следа. Он прозорливо заподозрил, что папашка его просто злостный алиментщик, и решил, во что бы то ни стало, разыскать его и содрать денежное содержание сразу за все годы. Судья, к которому попал иск, оказался нетипично ретивым и-таки выудил инкогнидного родителя из океана безвестности. Но сыновняя меркантиль лопнула на корню, ибо папенька был обнаружен в тех местах, где работают на чистом энтузиазме, и деньги давно уже заменены прямым товарообменом – «Норма – пайка, две – полторы», что само по себе может и прогрессивно, но Евсею Блатову вместо дохода обернулось еще и необходимостью доказывать, что папашка Блатов-старший ему не только не отец, но даже и не однофамилец, что рожден он матерью без каких бы то ни было компрометажных связей, и верноверен он естественно и свободно, без посредства какого-либо отца, а как бы непосредственно от всех прихожан скопом, если не сказать от целой Епархии, перелившей в него всю цистерну объединенных, а значит идеально-сбалансированных богатств души.