Та группа пьес, которую мы рассматриваем совокупно под условным названием «СкрипухА» или» СкрипухнЯ», характерна присутствием в каждой из них одних и тех же действующих лиц (и даже исполнителей), абсолютно сходных ситуаций и, соответственно с этим, эстафетой лексических, композиционных, бытописательских, географических и других элементов. Но эстафета эта скорее тавтологична, нежели синонимична и никуда не продвигает действие – она как бы шаг на месте, потому что каждая последующая пьеса, претендующая на роль продолжения предыдущей, по-существу, таковой не является, герои, как мы уже сказали, только меняют свои должности и саны, но сами при этом никаких изменений ни внутренних, ни даже внешних не претерпевают. В силу этого действие в пьесах не то чтобы совсем не развивается, но движется как бы само в себе, страшно затрудненно и тупо, как автомобиль на слишком позднем зажигании. Причина тому, на наш взгляд, в первую очередь – сами персонажи – ведь все, что на свете движется, – имеется в виду, разумеется, не природа, а общество – движется людьми, в жизни живыми, а на сцене такими, какие уж они получились под пером у автора. Не знаем, чем руководствовался драматург Антоний Софоклов, комплектуя население своей «Скрипухни», только поселил он в нее контингент, не претендующий на большую усложненность. Давайте посмотрим, из кого он состоит. Ну, прежде всего, естественно, на первом месте герои-любовники и героини-любовницы, число которых меняется в соответствии с задуманной интригой – они должны составить либо любовный треугольник, либо квадрат, а в особо сложных случаях даже многоугольник, где часто трудно уловить – кто, кого, почему и зачем любит, обхаживает, пытается обводить вокруг пальца, надувает, желает понять, хочет познать и т. д., и т. п… Это группа, если можно так выразиться, типовых действующих лиц, все они сделаны на одну колодку, страшно похожи, скорее даже неотличимы друг от друга, и вообще сродни болтам и гайкам, изготовленным на потоке – любой болт абсолютно точно подходит к любой из гаек. Разнятся эти герои лишь по именам, говорят они то же самое и теми же словами, и действия их совершенно одинаковы – здесь возможна полная взаимозаменяемость – от зрителя требуется только обязательно запомнить, кто кем обозначен в программке в списке действующих лиц, иначе уследить за ходом действия совершенно невозможно. Бедность языка персонажей достигается еще и стилизацией его под народный диалект Банской губернии, привлекаемый автором в его не лучшей лексике. Надо заметить, что Антоний Софоклов очень гордится своей причастностью к этой местности, числит себя большим ее знатоком и на каждом шагу любит подчеркивать, что он истинный фарцовчанин, и фундамент «Госсвечмаша» до сих пор зиждется на его последе.
Однако это не совсем вяжется с утверждением Минервы-Толкучницы, что он коренной святоградец, переехавший туда из Фарцова, а родился он будто бы вообще в Софийске. Мы не ставим сейчас себе задачи разбираться в этом запутанном деле, но полностью игнорировать приведенные в минервиной книге сведения не будем, потому что язык-таки стилизованный…
Следующий слой населения этих пьес – мелкие и средние местные духовно-хозяйственные пастыри, выстроенные в образный ряд – нечто вроде образов на иконостасе, что очень удобно, потому что дает возможность молиться сразу всем им одновременно и, кроме того, с одной стороны придает пьесе определенный вес, современность и как бы актуальное звучание, а с другой – стращает постами, исключая, или, во всяком случае сильно амортизируя, попытки критики цепляться к служебной концепции произведения. Каждому из этих образов в соответствии с Отпетовским субъективным реализмом придан обязательный служка-подхалим, именуемый в одном случае Лизоблюдом, в другом – Блюдолизом, в третьем – Близолюдом. На этом массовые комплекты типажей исчерпываются, а для активизации и склеивания действия и стыковок героев в пьесу введены некоторые, взятые из классики, но по своему интерпретированные и стандартизованные характерные роли. Одна из таковых – обязательная в каждой пьесе зловредная старуха, единственная задача которой – устраивать эпистолярную вакханалию – она все время приносит какие-то подметные письма и вручает их непременно не тому, кому следует, что, естественно, приводит к некультурным фактам чтения чужих писем, именуемым в просторечье на банеком диалекте «перлюстрацией», и уводит действие по ложным путям. Таким способом автор завязывает весьма прозрачную интригу, которую можно было бы характеризовать, как валяние дурака – актеры валят дурака на зрителей, полагая, что публика-дура не разберется и будет интриговаться до самого финала, а зритель рикошетит дурня обратно на сцену, удивляясь, какими идиотами должны быть герои пьесы и исполнители ролей, чтобы не допирать до того, что даже каждому дураку совершенно очевидно.