Один из прихожан – отрицательный герой – известен всей округе как жулик или попросту Уркаган, но он пока еще не пойман и потому ходит на свободе. Уркаган тоже семейный и строит дом, для чего ему, естественно, нужны строительные материалы, которые он решает урвать от собора, но тут, наконец-то, попадается, и ему грозит отсидка. Спасти его может, разумеется, Егорий Осин, если возьмет на поруки, но тому его брать не с руки – у них какие-то старые счеты. Судьба разыгрывает любовную карту: – Уркаган случайно узнает о церковном романе и начинает шантажировать этим возлюбленных, требуя амнистии. Священник упирается, и дело доходит до Архимандрита, вынужденного лично заниматься аморалкой. Егорий отделывается легким испугом, и тогда Уркаган решает в отместку запустить ему в дом черного таракана, т. е. открыть его жене тайну личной жизни батюшки, правда, сделав ему предварительно последнее предупреждение на предмет, чтобы самому вывернуться от тюряги. Но кому не везет – тому уж не везет: – в самый последний момент начинается внезапное землетрясение, и Панарева Осина безвременно погибает, развязывая руки любовникам и надевая наручники (по выражению автора) на пястья и запястья Уркагана.
Для того, чтобы рассказать, как воспользовались духовные отец и мать внезапно свалившейся на них сексуальной свободой, надо проследить судьбу самой пьесы «Уркаган», претерпевшей сложную четырехступенчатую трансформацию. Это ведь часто случается, что на одной и той же основе возникают совершенно разные вещи. Мне, например, приходилось сталкиваться с подобной трансформацией предмета, имевшего определенное отношение к самому драматургу: проект памятника одной из его жен, послужившей, как нам кажется, прототипом Панаревы, превратился сначала в вешалку для одежды, потом в шкаф и, наконец, в бар-камин. Подобно этому и пьеса превратилась сперва в драматический спектакль, затем в оперу и в балет.
Нужно отдать должное тому небольшому театру, где ее поставили как драму, – там немало поработали над первоначальным текстом, выбросив из него основные благоглупости, потому что если бы попытались выкинуть все, то от пьесы просто бы ничего не осталось. К сожалению, ни зрители, ни театральные критики, не обращавшиеся к «литоснове» «Уркагана», не имеют возможности познакомиться с авторской точкой зрения на жизненную ситуацию, которую он пытался нам изложить и изложил бы, кабы не бдительная театральная редактура. Она вычеркнула из текста два кардинальных момента, изменив на сто восемьдесят градусов заложенную автором мораль. Первый – это тирада Магдалины Черноризцевой, в которой она с большим пафосом оценивает свою роль в правословном церковном мире, говоря о том, как высоко вознесли ее церковная эмансипация и администрация, доверившая ей высокий епархиальный пост и широкие руководящие обязанности, но не отнявшая у нее при этом интимных женских прав, как духовных, так и телесных, благодаря чему она не обязана блюсти постную праведность и может свободно жить и с сучками, и с задиринами. Словом, Богу – Богово, а бабе – впору логово!
В литчасти театра, видимо, решили, что такое для столь высокого сана несколько чересчур, и, вырубив этот монолог, на всякий случай и в должности ее понизили – в спектакле она уже не второе лицо в Епархии, а просто Настоятельница отдела по надзору за строительством культовых сооружений. Архимандрит же был оставлен в своем чине, но и у него сделали большую купюру, чем избавили автора от крупных неприятностей, которые грозили бы ему, останься все в первоначальном виде и попади на спектакль кто-нибудь из руководства Догмат-Директории. Но тут нам придется объясниться несколько подробнее.
По пьесе Уркаган не только узнал об упомянутом адюльтерчике, но и застукал батюшку после свидания купающимся на речке, причем на его пастыре оказались (да извинит нас читатель за относимую нами на счет драматурга нескромную подробность) женские трусики – как говорится, бес попутал… Уркаган, не будь дурак, успел его в таком виде сфотографировать и явился к Архимандриту с документальными вещественными доказательствами. Разгневанный Владыко призвал священника Егория Осина на правеж и врезал ему за любодейство его, что называется, по первое число, после чего вопросил, сделал ли тот для себя соответствующие выводы. Перепуганный и удрученный батюшка искренне покаялся и заверил Владыку, что ни в жисть больше не соблазнится бесовской приманкой, на что получил коррективу, что выводы он сделал ошибочные – просто впредь пусть следит за трусами собственными, снимать которые надлежит лишь с одной ноги, и вообще пора бы ему научиться устраиваться в этом милом деянии без скандальной огласки…
Полагаем, что столь смелая постановка вопроса могла бы выйти Антонию Софоклову боком, не окажись в театре столь опытного и бдительного пъесообработчика, как Венька Таборнов.