Не менее полезные сведения почерпнуты нами и из программки театра, где идет «Уркаган» драматичный. В ней любезно сообщается, что режиссер, поставивший эту вещь, в течение нескольких лет был на подхвате, а это его первая самостоятельная работа. Понятненько? Тоже молодой! Мы, побывав на его спектакле, сподобились на него посмотреть, на режиссера то есть, и даже слегка побеседовать. Произошло это в фойе, во время антракта, когда он бродил среди публики незнаемый и совершенно неотличимый от нее в своем джинсовом костюме, пытливо вглядываясь в лица и силясь разгадать, какое впечатление произвело на зрителей первое действие. Мы поняли это своим художническим чутьем и подошли. Режиссер, видимо, тронутый нашим к нему вниманием, тут же начал изливать душу. Ставить свое, самостоятельное, ему долго не давали, а когда кто-то стал нажимать, чтобы театр взялся за «Уркагана», никто из режиссеров не захотел в это лезть.
– «Я тоже сперва отказался, (хоть ему ничего другого и не светило), но главный режиссер, которому все равно надо было пьесу выпихнуть на сцену, вызвал и сказал: – «Даю первый и последний шанс – не будешь ставить – попру без рекомендательного». На размышление дал мне ночь…
Утром позвонил сам драматург и пообещал машину без очереди устроить. Пришлось согласиться – жить-то надо… А теперь вот жну. Публика ходит какая-то нагрузочная, провинциальная, реагирует только на штукаря, тут она большая ценительница. Хотел трагизму напустить – весь велели выбросить – жизнерадостность, видите ли, должна превалировать над глупостью… Коллеги надо мной все время изгаляются, называют мою постановку «Дело Бейлиса», хотя фамилия у меня – Дрейфус. Их юмор я ценю и понимаю, что мой давний однофамилец тоже был на несколько лет осужден без вины на страдания, в то время, как Бейлис еще легко отделался – не всегда бывает такой благополучный исход, если стряпается дело, в подоснове которого лежит невежество людей, к какому бы слою они не принадлежали»…
Но бог, как говорится, троицу любит, и скоро мне было суждено познакомиться еще с одним молодым деятелем искусства – а именно с начинающим кинорежиссером Эдипом Кегельбаном, поставившим вестерн-боевик «Скрипуха в разводе», на котором он правда, имени не сделал, но зато Отпетов сделал ему квартиру в Святоградске с разрешением на проживание в ней, подписанным человеком его эконома Черноблатского в Магистрате по Соблюдению, после чего Эдип мог себе позволить даже жениться, взяв за себя не состоящее с ним в близком родстве совсем еще юное существо, исполнявшее в его фильме, как вы понимаете, заглавную роль. Так что – за Отпетовым не пропадает!
Эх, молодость, молодость – золотая пора девственно чистой невинности, когда еще нет ни репутации, которую можно замарать, ни положения, которое можно потерять, и связей нет – знакомств со многими хорошими и благородными людьми – стало быть, еще и некого стыдиться. Как сладко быть неискушенным в профессиональных творческих интригах, как хочется самозабвенно и нетерпеливо стремиться к немедленному блестящему успеху… А тут на пути – благодеятель и искуситель – Их преподобие виршист и драмостроитель Антоний Софоклов, урожденный Отлетов… И вот ты уже при деле, и вот тебе уже доверено, и ты – воплощаешь! А за Отпетовым, в свою очередь, не пропадает!..
Для того, чтобы по-настоящему оценить драматургию Антония Софоклова, необходимо прочитать все, что он написал, а не только его пьесы. Но если даже ограничиться ими одними, не пожалев при этом своего времени и сил, то в конце концов придется согласиться с Минервой-Толкучницой – да, первая его пьеса как две капли воды похожа на последнюю и наоборот – та же драматургическая беспомощность при удивительной, прямо скажем, патологической самоуверенности, ощущаемой в каждом элементе сочинения – полное отсутствие стиля, скудный примитивный совершенно не продуманный язык персонажей, мелкость, даже мелочность коллизий – безразлично, придуманных драматургом или взятых из жизни каких-то мелких людишек. Можно, конечно, назвать манеру Отпетовского драматургического письма самородной, нестандартной, если понимать под этим его уникальную авторскую мораль, главной чертой которой является полное и высокомерное безразличие ко всему тому, к чему он прикасается в своем, с извинением, творчестве.