– Ну, прежде всего, мне, как редактору положено завершать работу с автором, даже при отказе печатать его произведение, а это как раз именно такой случай, правда, нетипичный…
– Почему же он нетипичный, или вернее чем не типичный?
– А тем, что рукопись отвергается только в трех случаях: если она бездарна, если она несвоевременна или вредна…
– И она конечно вредна…
– А вот и нет, во всяком случае, рецензент об этом не говорит, как, впрочем, и другая соответствующая инстанция.
– Какая именно?
– Как какая? Известное дело – Главлит. Я, честно говоря, думал, что там вас и застопорят, а получилось все наоборот, зарезали вас на первом туре, если считать рецензию, или, точнее, даже на нулевом, потому что рецензия уже ничего не решала, а только отвечала целиком и полностью требованиям звонка.
– Слушайте, а может, звонок этот был «по системе Черноблатского» – кто-то выдал себя за кого-то?
– Э, нет! У нас такое дело не проходит, ни в положительном варианте, ни в отрицательном, директору издательства обязательно должен быть известен человек, висящий на другом конце провода, тут его на мякине не проведешь…
– И часто у вас бывают отрицательные варианты?
– На моей памяти, этот – первый. Всегда звонят в поддержку какой-нибудь муры, и требуют ее обязательного издания, и если звонит важный туз, скажем литературный бонза, как ему откажешь? За кресло, как понимаете, платить нужно чем-то, за так у нас ничего не делается. Конечно, если книга очень уж хороша, она, как правило, проскакивает, доходы-то нам тоже необходимы, а мура она обычно потом в отвалы идет, и чем-то эти убытки покрывать надо, вот и пропускаем необходимое количество ходового товара, иначе не проживешь, тем более, что и аппарат, что над нами, тоже кормиться должен… Поэтому-то я и думал, что до Главлита вы все-таки дотянете, книжица ваша забавная, и навар бы с нее нам был, я лично вреда в ней никакого не вижу, может и главлитургисты так бы рассудили…
– Выходит, я позвоночник с отрицательным знаком?
– Да, значит, слыхали, что таких авторов у нас, как, впрочем, и везде – протежированных – называют «позвоночниками»…
– И все-таки, если судить по вашим словам, и по тому, что рукопись возвращена мне (в журнале так записано) на доработку, то вредным мое сочинение не является, и бездарным так же, значит остается третий случай?
– Если откровенно, то, на мой взгляд, это именно так – вещь ваша несвоевременна, ее сейчас не дадут…
– А потом дадут?
– Потом могут и дать.
– Сейчас, значит, еще рано? Время ее что ли не приспело?
– Да, скорее всего, должно пройти еще какое-то время, чтобы и читатель подрос, и в Догмат-Директории поняли, что она на пользу…
– Опять вы с этими книжными терминами… Но ведь тогда получается так, что книга моя рановато объявилась, но в то же время Отзывист говорит, что она бичует то, что, к сожалению, в нашей жизни имеет место, значит, она все-таки своевременна?
– В этом смысле, да, а несвоевременна она тем, что вопрос этот ставить пока не хотят, и получается, что вы поперёд батьки в пекло полезли, а этого, сами понимаете, кое-кто не любит, получается, что вы вперед времени выскочили, а впереди своего времени идти, как известно, не полагается, и Отзывист вам как бы намек делает, говоря, что в таком виде рукопись не пойдет.
– А в каком пойдет?
– Да ни в каком не пойдет – сказано: звонок! Значит, кто-то ее боится вусмерть, раз такой звонок организовал, не сами же верхние инициативу проявили, раз они рукопись и в глаза не видывали, не то что не читали, и действовали они явно по чьему-то наущению. Но как бы там ни было, мой совет вам один – заберите вашу книгу, пока вас самого не забрали…
– Неужто и такое бывает?
– Давненько бы вроде уж не было, да бережённого бог бережет! Словом, не будем испытывать судьбу…
Через пару дней звонок Кондратовича:
– Прочитали рецензию?
– Конечно…
– Вы на меня не обижаетесь?
– Нет.
Тогда он сказал:
– Может быть, я в чем-то и неправ…
– Думаю, что не правы… (цитирую по рабочему блокноту, как я тогда это записал).
Я, действительно, не обиделся, а только удивился. Обиделась моя жена Спаса-Зина, даже не обиделась, а разозлилась. Ну, не как Маргарита, которая «хриплым голосом и, стуча рукою по столу, сказала, что она отравит Латунского…», но разозлилась не на шутку. Я ей объяснил, почему он так написал, и вдруг понял, что он мне сделал колоссальный подарок, отразившийся потом на всей моей последующей жизни. Таким подарком были слова: «…чуть ли не с самого начала над повествованием нависает тень Булгакова…».
Прежде чем процитировать некоторые места из его рецензии, скажу, в чем была причина кардинальной перемены оценки моего опуса, по сравнению с той, что он мне высказывал при наших встречах – а их было несколько.