– Вы хорошо проснулись? – спросил он после долгой томительной паузы, и, получив подтверждение, многозначительно поднял прокуренный желтый палец, удивительно похожий на колпачок его авторучки.
– Известно ли вам, каким должно быть искусство? – вроде бы без задней мысли спросил Иосаф-ака, но зрачки его при этом остро сузились.
– Простым, как мычание, если верить поэтам, – ответил Геростратий, стараясь угадать, попадет ли он в жилу.
– Правильно! – одобрительно кивнул Тирранниссимус, – но… – и он вновь воздел к потолку свой «чёртов палец»… – но, это надо теоретически обосновать! – здесь он поднял сразу два пальца. – Обоснование поручается лично вам, как известному меценату по делам искусств, – Иосаф-ака загнул один палец, – а кому мы поручим практическое осуществление задачи – заставить мычать всех деятелей искусства?
– Я думаю, его просвященноголосию отцу Раддею? – не очень уверено предположил Геростратий.
– Нет, Раддей – лицо представительское, в миру и в мирах нас олицетворяющее, ему руки пачкать, пожалуй, будет не с руки… Да и мягковат он для этой работы. Пусть уж он на своем посту олицетворяет благородство наших помыслов и дел, а вот в помощники ему дадим кого-нибудь попроще и поделовитей, только не со стороны, а из того же искусства слова, так сказать, коренного и глубинного художника, чтобы всё происходящее виделось как бы идущим изнутри… – Иосаф-ака, шевеля всё еще воздетым пальцем, помолчал и продолжил озабоченно: – Кого-то со стороны кидать на это дело – будет слишком заметно, а тут мы соединим дело со словом… Надо помнить уроки истории – вот Петруша недорубил, и что из этого вышло? Бабьи царства и вырезание венценосных мужиков? Нам, конечно, рубить с плеча не следует, обстановка кругом не та, а вот прополоть нежненько, или прокосить аккуратненько необходимо так, чтобы в глаза особенно не бросалось. А то уж больно много отзвуку было при прошлом заходе, спасибо, трефонское нашествие всё под себя так подмяло, что об остальном и позабыли… Но нашествие, слава богу, миновало, пронесла нелегкая, и жизнь должна войти в свою нормальную колею, а колея ведет туда, куда ее проложили… направление ей дали, и чтобы конь держал по колее, его надо держать в узде, как, впрочем, и правословных… А нам их расшатывают из стороны в сторону, приучая мыслить многоколейно. – Иосаф-ака покачал туда-сюда перед носом Геростратия своим воздетым пальцем. – Опять умников без меры развелось – закон природы: после лесоповала постепенно пробивается молодая поросль, и если ее не прореживать, потом и топором не прорубишь… Оно, конечно, нам и нашествие поспособствовало к естественной убыли, но опять то тут, то там пошли торчать макушки, да не отдельные, а как бы чащоба намечается… Так кого мы на это дело подвигнем? Тут требуется мощный почин… Запев густой нужен…
– Есть у меня один писучий риторик на примете, – вспомнил отец Геростратий, – на Свечмаше руководил кружком псалмопения и ритословия – решительный отрок был, не один почин мне организовывал, крамолу каленой метлой выкорчевывал. Он у нас был аттестован со всех сторон, уважителен и исполнителен – ему только намекни… Словом, тот, что надо. Правда, в словесах он не силен, но в слове крепок, по части таланта врать не буду – не перегружен, голосок в искусстве имеет не самый громкий, к звонкоголосым его, конечно, не причислишь…
– Ротному запевале голос необязателен, – прервал Геростратия Иосаф-ака, – ротному запевале глотка нужна, орать должен так, чтобы на всех флангах слышно было, уши резало – не в опере, небось, разливаться соловьем ни к чему… Звать его как, по имени? – и палец Тирранниссимуса принял конфигурацию вопросительного знака.
– Отпетов…
– Ну, что ж, имя вполне достойное, и хотя я о нем ничего не слыхал, раз есть ваше поручительство, не возражаю, тем более, что за всю эту операцию вы и отвечаете, как главный специалист по изящным искусствам… Итак – утверждаю! – Он, наконец, загнул и второй палец…
Этому куску, как уже было сказано, я место еще не определил, поэтому он был вроде бы как в резерве. Решив напечатать его отдельно, я дал ему название «ПРИСТРЕЛКА» и обозначил, как Главу из ненаписанной книги.
…Первые десять лет своего правления Иосаф-ака старался особенно не высовываться, хотя не был и в тени. Портреты его висели повсюду, рядом с портретами других Вождей-Бюрополитов, и даже такого же размера. Не очень смущало его и то обстоятельство, что кое-кто из его сподвижников, как и он сам, носил усы. Правда, это несколько нивелировало их всех в портретном ряду, но заставить кого-то обриться и тем самым самому выделиться, не представлялось возможным по ряду житейских причин, да и большой необходимости в том он пока не видел. Отпускать же себе бороду он не захотел, – во-первых, она ему не шла, а во-вторых, он опасался, что борода в свою очередь, нивелирует его по отношению к его предшественнику – Вечному Идеалу Угнетаемого Люда, а он старался быть сам по себе, и лишь до поры до времени сдерживал свои амбиции. И время его настало…