«Правда» настаивала, что театральные критики известной национальности «являются носителями глубоко отвратительного для советского человека, враждебного ему безродного космополитизма… Надо решительно покончить с либеральным попустительством всем этим эстетствующим ничтожествам, лишенным здорового чувства любви к родине…. очистить атмосферу искусства от антипатриотических обывателей…». Словом, мой прототип явился запевалой общесоюзного еврейского погрома.
Последствия этого репрессивного мероприятия для него были самые благотворные. Если в царское время в России существовала такая награда, как медаль с надписью «За усердие», то теперь за это полагались более щедрые дары – одну за другой он получает сталинские премии за свои пьесы, которым распахнуты сцены, как в столице, так и на периферии. А это и почет, и слава, и большие деньги… И в издательствах клепают огромными тиражами его книги, которых в библиотеках никто не спрашивает, а в магазинах не расхватывает. Но это не имеет значения – денежки-то за них всё текут и текут в его расширенный карман.
А вот последствия этого страшного «Слова и Дела» для тысяч, если не миллионов, простых людей широко известны (войдите в интернет и найдёте там столько всего, что и на прочтение никакого времени не хватит), поэтому я не буду дальше развивать здесь эту тему, а только сообщу, чем кончилось для Отпетова это мероприятие. А ничем плохим не кончилось – как только Сталин помер, Софронова быстренько спровадили из секретариата Союза писателей, дабы он не отбрасывал грязной тени на этот сладкозвучный орган. Фадеев поспешил от него избавиться, предоставив ему в вотчину журнал «Огонёк» – поменял его местами с Алексеем Сурковым, при котором мне довелось проработать в этой редакции два года. Его заместитель – Борис Сергеевич Бурков – не пожелав и дня работать с новым шефом, ушел, даже не пересекшись с ним никоим образом. Через тридцать лет, когда мы в журнале «Советское фото» публиковали статью Буркова о работе фоторепортеров «Комсомольской правды» в годы войны (он тогда был ее главным редактором), я его спросил: – Кто дал «Огонек» Софронову?
– Как кто? – ответил он, – конечно Фадеев…
Да, кормушку он ему предоставил отменную и не на одно десятилетие. А сам, не выдержав угрызений совести, застрелился, оставив нам на прощание такие слова:
ФАДЕЕВ: …Жизнь моя, как писателя, теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью, как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивается подлость, ложь и клевета, ухожу из жизни. Последняя надежда была хоть сказать это людям, которые правят государством, но в течение уже 3-х лет, несмотря на мои просьбы, меня даже не могут принять…
Предсмертное письмо Фадеева, адресованное ЦК КПСС, было изъято КГБ и опубликовано впервые лишь в 1990 году.
Конфликт его со своей совестью до предела обострился после ХХ съезда КПСС. Он признавался своему старому другу Юрию Либединскому: – Совесть мучает. Трудно жить, Юра, с окровавленными руками.
А вот Софронову жить было легко, а то, что руки его были в крови по локоть, его ни в коей мере не беспокоило…
И вот про этого палача мои рецензенты, словно ничего такого о нём и не слышали, пишут следующее:
КОНДРАТОВИЧ: –
ГАЛЬПЕРИН: –