Начну с самого начала. 1975 год. Накануне отчетно-выборного собрания партийной организации редакции журнала «Огонек» уволился и ушел в другое издательство секретарь партбюро. Начальство стало думать, кого бы поставить на это место, а принцип у них был простой – этот человек должен быть управляемым и не ершистым. Выбор пал на меня – ни с кем в конфликты вроде бы не вступал, в редакции бываю мало – все в командировках, да в командировках, ну, появлюсь, сдам материал и опять уехал… И, как это водилось, – на собрании выдвинули, на бюро проголосовали, и готово – с голосованием проблем не наблюдалось… Только со мной у них промашка вышла, я оказался тихушником лишь на первый взгляд – вроде спящего вулкана…
Еще раньше мне многое в редакционных делах не нравилось, а тут начал вникать во все детали, благо условия для этого появились – присутствие на заседаниях редколлегии, особенно закрытых, открыло мне подковёрные маневры и прочее… А главное – пошли ко мне люди с жалобами на заместителей редактора и на главного художника, в основном – хамство. Но еще и материальные убытки – не публикуют подолгу. Одна из причин – бесконечные софроновские публикации, занимающие порой до 17–18 страниц в журнале, это из 32-х! Куда бы он ни поехал – гонит путевые заметки, да еще и с фотографиями, весьма сомнительного качества. Из-за этого другие публиковаться не могли – фонд гонорарный был ограничен определенным размером. А это их заработок – оклады были маленькие и подрабатывали сотрудники за счет гонорара. Но главное – линия журнала, и не столько политическая, сколько меркантильная и публикационная – печатали, главным образом, «своих» – тут наблюдалась оголтелая групповщина. Своими для них были бездарные или малоодаренные авторы, а лучшие талантливые и прогрессивные писатели в журнал не допускались. Причем мотивировалось это борьбой за партийность в литературе.
Начать действовать я решил через партбюро, но для этого надо было изгнать оттуда двоих прихлебателей главного редактора – в романе они выведены как Гланда и Афишкин. Мне удалось зацепиться вроде бы за ерунду – они скрывали свои побочные заработки и регулярно недоплачивали партвзносы, что тогда считалось страшным грехом. Поднял этот вопрос на бюро, но Софронов, будучи тоже членом бюро, стал стеной на их защиту. Тогда одна умная дама посоветовала мне – а ты проверь его самого. Делалось это просто, и я «нарыл» на него 10 тысяч недоплаты. У нас состоялся крупный разговор в его кабинете, правда, про это он еще не знал, в основном я требовал унять заместителей. Он в этом заподозрил угрозу ему самому и сказал: – Ну что ж, я люблю борьбу…
На что я ему ответил: – Это не борьба, это война! При этом разговоре присутствовал драматург Георгий Мдивани, оказавшийся почему-то в этот момент в кабинете. Когда я вышел, он догнал меня в коридоре и с жаром пожал руку. Что он хотел этим сказать?
Я посоветовался с Егором Яковлевым, как мне действовать дальше, он посчитал, что одних взносов мало, надо иметь против него что-то более весомое. Тогда я позвал наших огоньковских дам и попросил их снабдить меня компроматом. И они столько всего натащили! Теперь надо было определиться, куда обращаться с жалобой на него? Журнал входил в издательство «Правда», но директору он не подчинялся, как и райкому партии, а наш инструктор в ЦК был его человек. И вообще оказалось, что он номенклатура секретариата ЦК… Оставался только Комитет партийного контроля при ЦК КПСС, который возглавлял член Политбюро Арвид Пельше. Выйти на него можно было по кремлевской вертушке, каковая имелась в кабинете главного редактора. Егор высказал предположение, что Пельше сам может и не снимать трубку, а через секретаря не годится, и посоветовал мне звонить его первому заместителю Ивану Степановичу Густову. То же самое мне рекомендовала и Надя Филатова, бывшая огоньковка, теперь занимавшая большой пост на телевидении…
Рабочий день в редакции начинался в 10.00, но раньше 11-ти никто не приходил. В ЦК начинали работать в 9.00, и приходили все вовремя. Я использовал это разновеременье, пришел в девять, нашел в красном солидном телефонном спецблокноте нужный номер и позвонил…
Представился, попросил аудиенцию. Он сказал, что не часто партсекретари сообщают о безобразиях, творимых руководителями их учреждений, и спросил, терпит ли это до завтра? Назначил на десять утра… Я, конечно, подготовил всё необходимое – блокнот, листки с тезисами, шариковую ручку… Когда собрался выходить из дома, вижу – на этом всем лежат карнавальные очки – с носом, усами и бровями – похожие на маски Аркадия Райкина. Спрашиваю жену: – Что это? А она смеется: – У тебя же сегодня «операция партайгеноссе Борман!» – в эти дни шел сериал про Штирлица, где он гримируется соответствующим образом. Надо сказать, прежде, чем я затеял эту битву, я спросил ее согласия – ведь это могло отразиться страшным образом на нашей последующей жизни.