377. Здесь начинается разговор о древней Греции и об Античности и всём прочем. Это целиком я выписал из какой-то очень старой книги болгарской, на болгарском языке. Это там история человечества в таких кратких очерках. Очерки немножко наивные, но очень интересные. И я тут просто цитировал. Это интересно звучит – и про Македонского, про большие города, малые города и всё такое прочее.
379. Тут идёт перекидка на мой первыё эпиграф о том, что государства погибают и т. д. Это проходит через этот кусок романа. И юный Отпетов начал в этом кружке наводить террор. Всё так описано, как оно и было. Ну, может быть, как говорится, чуть-чуть с добавками. И он как там научился терроризировать людей, так вот это делал в Союзе писателей, в «Огоньке» и везде.
390. Главлитургия. Ну под главлитургией подразумевается Главлит, т. е. цензура.
399а, Там был юбилей, я не помню, 20 или 30-летие Ростсельмаша, и была выпущена книга в честь этого дела, и одним из закопёрщиков этой книги был сам Софронов. Он написал о становлении Ростсельмаша, и о людях, и о литобъединении – всё, что для него было выгодно, как он хотел. И уже потом, как тут говорится, эту книгу цитировали – как будто так и было. А это было им придумано всё тогда.
Тут ещё мелькает: «У станка и за пюпитрой». Это очень смешная история. Наш собкор из Ленинграда, который очень плохо писал, прислал нам про какого-то токаря статейку, которая называлась «У станка и за пюпитрой», Мы её перепечатали, выправили, сделали «за пюпитром» и послали ему. Он нам вернул обратно, и было переправлено и опять написано: «за пюпитрой». И вот «У станка и за пюпитрой» у нас было как некое ходовое выражение потом в редакции. Вот я его сюда и вставил.
404. Там пишется, что Ашуг Гарный Кирьян создал сборник стихов, который назывался «Оробел». Вроде он оробел, поддался. На самом деле есть в армянском литературном эпосе, даже традиции такое произведение, такие песни, которые называются «Оравел». Я «Оравел» перелопатил в «Оробел». Тут всё это близко к армянскому литературному наследию. Под «Оробел» имеется в виду «Оравел». Это при мне, когда я снимал портрет Маршака, там в Ялте был с ним. Он сидел и беседовал с одним молодым армянским писателем, который был репатриант, скитался по миру, знал несколько языков. Они говорили с Маршаком на греческом, на английском, ещё на каком-то. И он ему пел эти оравелы. Вот тогда я и узнал, что такое оравелы. Это был 62-ой год. Звали его Карпис Суренян.
406. Здесь приводятся стишки противопожарные. И эти стишки я списал. По-моему, в Чебоксарах на вокзале был противопожарный щит. Или это была Йошкар-Ола. И там было написано «Я электрическая печь. Вы, ребята, знайте, от пожара дом сберечь меня вы не включайте»… Тут я заменил слово ребята на прихожане.
А вот второй стишок «Братья, вам совет даю, в этом уясните…». Там на плакате было написано «Вам совет, друзья, даю, в этом уясните…». Тут тоже чуть-чуть подогнал эту самую губернию.
407. Здесь приводится стишок: «Свеча – отличное лекарство, путь облегчает в Божье царство». Это я обыграл – был у нас такой юмористический стишок. Делали шуточные подарки и кому-то там подарили свечи геморроидальные. И стишок был такой –
408. Тут сказано, что его устроили в фарцовскую духовно-учительскую семинарию. Фарцов-на-Бану – это Ростов-на Дону.
Это педагогический институт, куда его и устроили. Это было его единственное образование, да и то неполное.
409, 410. Здесь речь идёт о литературном объединении, которое было при этом педагогическом институте. Как руководитель был Линин. Преподаватель литературы. Сара Бабёнышева вспоминала, что он говорил: «Ах, какие нехорошие писатели!» и читал им стихи запрещённых поэтов, Он вёл такую линию и просвещал их. И вот тут Отпетов накатал на него телегу – вот так он продвигался. Многие вещи, которые когда-то были, я подзабыл в деталях.
Тут ещё идёт речь на стр. 414 о том, что стихотворение у него было программное «Бондарь». Но вот не «Бондарь», а как-то по-другому, Я этого не помню. И опять же должен вспомнить и искать, где у меня это всё позаписано. Мне неохота терять на это время. Поэтому обойдёмся. Но это было какое-то его программное стихотворение.
А дальше в Фарцов заехал столичный литератор Лавсанов. Он не был Лавсанов, я не помню фамилию человека, который взял какие-то его стишки, отвёз в Москву и там хотел пристроить, и над ним долго, весело смеялись – над этим писателем. А кто это – я не помню. Какой-то известный. Потом стал известный.