Проснулась она с тягостным ощущением стоящей рядом беды и сначала душой, а уж потом умом постигла, что рука девочки обжигает ее нестерпимым холодом, проникающим в самое сердце, будто кто-то положил на него тяжелый кусок льда…
Маруся похоронила девочку рядом с общей могилой, под пирамидкой из таких больших камней, которые только смогла дотащить на своем брезенте. Сначала она хотела положить ее рядом с матерью – Маруся даже помнила, что та должна быть возле самого креста, предназначавшегося первоначально совсем для другой цели, но это оказалось невозможным – вал хотя и образовался из самых разнокалиберных обломков скалы, однако преобладали в нем огромные, совершенно неподъемные для человека глыбы. И Маруся поняла, что уже никто и никогда не сможет забрать отсюда ее покойников и вечно лежать им здесь, на этой холодной, взметнувшейся под самое небо, срезанной вершине горы.
Когда пирамидка была совсем готова, Маруся вынула из ее бока крупный камень и в образовавшуюся нишку поставила зеленого ежика…
Теперь, когда она осталась совершенно одна и уже не люди, а только обстоятельства приковывали ее к этому месту, Маруся могла себе позволить подумать о своей собственной судьбе. Прежде всего, у нее возникло безумное желание убежать отсюда вниз, в тепло прогретых ущелий, и, следуя за течением рек, добраться до ближайшего жилья. Это показалось вполне осуществимым. Маруся даже начала мысленно проходить возможный маршрут, но тут же увидела бессмысленность подобной попытки: на первых же километрах ее сапоги или туфли, изрезавшись об острые камни, обратятся в нечто совершенно непригодное для дальнейшего передвижения. А лавины, а камнепады, а просто скачущие тут и там по склонам и в кулуарах отдельные камни, достигающие порой размеров весьма грозных? А звери, змеи? И главное – не известно, куда идти, потому что, двигаясь за током воды, упираешься не только в неперебродные бешеные реки, врезающиеся из боковых ущелий в ту, что ты избрал своей проводницей, но порой и она, твоя надежда, ныряет в глубокие каньоны, и обойти их удается, затрачивая неимоверные усилия на преодоление зачастую почти отвесных склонов в зажавших поток теснинах. А от вершины, на которой она находится, начинается несколько ущелий… Какому из них отдать предпочтение, какое приведет тебя к людям кратчайшим путем, если вообще приведет? И сколько километров до ближайшего кишлака или аула – пятьдесят, сто, триста?..
Марусе, выросшей в горах, не надо было задавать себе по порядку все эти вопросы – они в долю секунды словно перемололись каким-то счетно-решающим устройством и моментально выдали ответ: что бы ни было, от самолета уходить нельзя – это верная гибель. Единственная надежда – помощь с неба… И она начала метаться по всей площадке, поминутно обращая свои взоры к серому панцирю туч и вслушиваясь в малейший похожий на звук мотора шум. но шумов было много, и все они своим происхождением были обязаны воде, рождавшейся под ледниками и снежниками и устремлявшейся вниз бесчисленными струйками, ручейками, речками, потоками, водопадами…
Только сейчас Маруся постигла весь ужас своего одиночества. Даже с покойниками было не так страшно – «покойник ведь тот же – 174 человек, только мертвый», а теперь рядом с ней – никого… Наконец, она убедилась, что никакого самолета сегодня быть не может, и перестала метаться.
– «Надо взять себя в руки» – говорила она себе, и сама себя не слышала, сама себя не слушалась» К ночи, опять совершенно измотавшись, она буквально свалилась на свое кресло, но у нее все же достало сил снова подняться, внести в блокнот прошедший день, влезть в доставшийся ей как бы по наследству пуховый костюм и улечься на креслах, впервые за все эти дни заняв горизонтальное положение. Уже засыпая, она услышала слабый гул самолета – того самого, что пролетает здесь через день дальним рейсом… Спала она крепко, без снов и пробуждений, и это была первая ночь, когда ее не терзал холод…
Маруся проспала и весь следующий день, такой же тусклый, как и предшествующий, и, проснувшись уже ночью, почувствовала, что в окружающей ее обстановке произошла какая-то перемена. Она не стала зажигать фонарь и несколько минут лежала не шевелясь, вся обратившись в слух, пока не поняла, что не слышит ни единого звука. В первый момент она подумала, что оглохла, и испугалась, но, крикнув, услышала свой совершенно обычный голос, «нет шума воды – наконец, догадалась она – это же ночь, мороз прихватил снежники и все ручьи уснули… Почему же я тут раньше этого не замечала?.. Просто не до этого было…».