Я вхожу в него – мне он отведен на время командировки – и вижу спартанскую обстановку – точь-в-точь как в любом номере провинциальной гостиницы, только какие-то телефоны на столике-пульте. Их много. Я решаю, что это служебная железнодорожная связь, потому что все это действие происходит вроде бы на железной дороге, которая еще строится и в то же время уже действует, А потом сразу я иду вместе со своим коллегой вдоль заснеженного полотна – видны только рельсы, одна колея – и рассказываю ему что-то по делу, мы задерживаемся возле небольшой кирпичной будки, смотрим ее техническую начинку и, едва отойдя от нее, тут же оказываемся возле станции, на перроне которой и стоит тот домик-гостиничка. Уже вечер, моментально становится совсем темно, но станция довольно ярко освещена электрическими лампами, дающими тревожный синеватый свет. На платформе а, может быть, это уже небольшая площадь в поселке, стоят разные ларьки, в одном из которых – газетном – почему-то продают соленые огурцы в маленьких прозрачных пакетиках. Порции мизерные – просто по кусочку с четверть огурца, но дают их по списку как ужасный дефицит, нас, приезжих, в этом списке нет, и я называю журнал, от которого мы приехали, – «Неугасимая лампада», кажется, я в нем уже не работаю и даже сначала хочу назвать какое-то агентство, имеющее ко мне более конкретное отношение, но потом все же называю «лампаду» – то ли потому, что приехал именно от нее, то ли вижу на прилавке ее номера и думаю, что мужчине-киоскеру это будет более знакомо. Он говорит: «Как же, как же, знаю, знаю…» и выдает нам два пакетика.
И тут же я оказываюсь не то в мастерской, не то в складе, где мастер-художник вручает мне две чеканки – одну стального цвета для моего коллеги, а другую, латунную, мне. На первой изображен какой-то храм с шатром, напоминающим церковь в Коломенском, на второй – справа башня, похожая на какую-то очень знакомую, и уходящая влево от нее беспредельная площадь, вроде бы… нет, не могу сказать, что это за площадь…
Мастер провожает меня до моего дома, но это уже домик тот и не тот. Он просторнее, богаче обставлен: посредине комнаты столик с вазочкой и в ней что-то вроде цветов, у одной стены невысокий трельяж с полированным подзеркальником, какой-то сервант, тумбочки, кресла. В креслах сидят двое-трое парней и о чем-то беседуют, похоже, что «умно рассуждают», интеллигентно коротая время. Я сажусь в кресло в другом конце комнаты – спиной к разговаривающим, и тут же передо мной возникает Парашкева. Как она вошла, входила ли вообще или находится тут давно? – Эта мысль только мелькает, и я на ней не сосредотачиваюсь. На мне – мой купальный халат, он не только не завязан, но даже широко распахнут, и я под ним совершенно голый. Но мне не хочется убежать, спрятаться, накрыться, как это обычно бывает во всех других снах, меня совсем не смущает моя нагота – то ли потому, что я уже стар, то ли потому, что я в комнате как будто один, и все эти люди – только видимость людей, а на самом деле их не существует.
Парашкева тоже почти не одета, во всяком случае, на ней только короткая рубашка непонятного неопределяемого цвета, плечи ее не покрыты и матовы, длинные ноги босы. Я знаю, откуда она пришла, и понимаю несоответствие этого ее лицу – румяному лицу здоровой и цветущей живой женщины: темные, почти черные глаза смотрят живо, внимательно и осмысленно, расчесанные черные волосы прямой блестящей массой стекают к плечам, немного не доставая до них. Губы накрашены ярко и сочно очень чистым красным цветом, чуть-чуть отливающим в малиновость. Я удивляюсь, что лицо ее совершенно такое же, каким я видел его в те дни, когда она еще была жива и совершенно здорова, Я ее вообще хорошо помню, может быть, потому, что она оказалась первым человеком, которого я увидел, придя наниматься в «Неугасимую лампаду». Она разговаривала с человеком, принимавшим меня на работу, и демонстрировала ему какие-то фотографии, сделанные ею на скачках. Она показалась мне чуть-чуть излишне яркой, видимо, впечатление это усугубляла накинутая на ее плечи черная цыганская шаль, усыпанная розами чистого красного цвета, слегка отдающими в малиновость. У нее был очень звонкий, еще почти девчоночий смех, являвший непосредственность натуры, и, помнится, меня очень удивила весть, что она стала возлюбленной Отпетова. я тогда так и не смог найти для себя ответа на вопрос «Почему?»
– Почему? – спрашиваю я ее сейчас, притащив свой вопрос через многие годы в этот странный сон.
– Я люблю его… – отвечает она, не вложив в свой ответ даже оттенка какой-либо эмоции.
– Но любить и быть возлюбленной – не одно и то же…
– Да, быть возлюбленной, конечно, не то, что быть любимой. Возлюбленная – это та, что только возле любви, послушай: возл… любленная… – Слышишь разницу? Но ты не обижай его! До меня дошло, что ты обижаешь его, и я пришла просить тебя не ожесточать своего сердца.
– Я не обижаю его. Его нельзя обидеть больше, чем он обидел тебя и многих других людей…
– Значит, все-таки обижаешь… Мне кажется, это похоже на мщение …