Меня что-то отвлекает, какая-то суета – наверное, те люди, и, повернувшись обратно, я вижу, что Парашкева уже стоит одетая, чтобы уходить. У нее в руках даже что-то вроде сумочки. На ней странное, давнего покроя платье, такие тогда никак не называли – платье, и всё, они все были одинаковыми, теперь про него сказали бы «миди»: кремовое платье с черными пятнами – не круглыми, а неровными, неправильной удлиненной формы, а проще сказать, бесформенными пятнами. А, может, оно было черное с кремовыми пятнами, во всяком случае, черного цвета на нем было больше – он преобладал. Снизу по подолу проходила узенькая полоска, тоже черно-кремовая, словно он обшит лентой, вроде бордюра, наклеиваемого над обоями. Но лицо Парашкевы уже совсем другое – бело-меловое с синеватостью фарфора, и на нем красным пятном кричат губы, нарисованные на этом потерявшем объем изображении в виде чуть растянутого сердечка, Она, как-то едва прикоснувшись, трогает мою руку своими похолодевшими пальцами и, не оглядываясь, идет нешироким коридором к дверям. И я вижу, что она, несмотря на необычность лица, совершенно такая же, какой я ее когда-то знал. Она уходит от меня своей прямоугольной спиной – такой ее делает это странное старомодное платье с прямой незаосиной талией и прямыми же ровными угластыми плечами – тогда носили такие плечи, подкладывая в те места, куда пришивались рукава, ватные подковы, именуемые, если мне не изменяет память, «плечиками». Она медленно идет к двери и куда-то исчезает, но не в дверь, потому что дверь не открывалась. В одно мгновение мне показалось, что она, отразившись в стенах коридора, растворилась в них, но это впечатление было столь мимолетным, что я тут же усомнился в своем предположении. Я вернулся в комнату и увидел на раскладушке свой красно-сине-белый купальный халат. Он лежал как бы ничком, раскинув руки-рукава, но не это меня поразило: откинутый на спину капюшон с изнанки был в крупную клетку – черную по желтому полю…
Проснулся я мгновенно и полностью, и голова моя сразу заработала четко и ясно. Сон, не просто оборвавшийся, а законченный, завершенный, жил перед моим мысленным взором, схваченный во всех его подробностях. Ускользало только произнесенное Парашкевой греческое имя, вернее имя и фамилия, или, возможно, имя и прозвище, впрочем, я бы не поручился, что это было именно греческое и обязательно имя – не исключено, что она сказала что-нибудь из латыни, во всяком случае, мне запомнились, два слова, начинавшиеся оба на «В». Сама же Парашкева стояла у меня перед глазами живей живой – спокойная, чуть вальяжная, но без малейшего намека на суетность. Я не мог отделаться от впечатления, что она и сейчас где-то здесь, рядом, и, чтобы освободиться от этого наваждения, поднялся и пошел по квартире, зажигая все лампы, которые в ней есть. Конечно, я ничего не обнаружил и, возвратившись в свою комнату, спохватился, что на мне все еще купальный халат. Я переоделся в приготовленную с вечера пижаму, а халат бросил на кресло. Опасливо покосившись на капюшон, я убедился, что он изнутри совершенно такой же, как и снаружи, и вообще расцветкой своей не отличается от всего остального халата. Я очень боялся, что до утра. забуду свой сон, что «засплю» его, но он виделся мне таким четким, и я настолько уже проснулся, что понял: не забуду. И, как видите, – к счастью или к несчастью не забыл.
Сны вставлены во многие произведения, и я тут, видимо, не буду оригинален, но этот невыдуманный, не сочиненный авторский сон, может, как мне кажется, что-то прояснить в его позиции.
Раннее утро, неприсутственный час. Прихожанская Отпетова.
Маруся пылесосит ковер. Входит Элизабет, нагруженая пакетами с провизией.
ЭЛИЗАБЕТ: Собирайся, дочь моя, двигаем на лоно…
Маруся на ее слова никак не реагирует, она стоит к ней спиной и работы своей не прекращает.
ЭЛИЗАБЕТ заходит «с фронта» и в голос, стараясь перекричать пылесос:
– Да выключи ты свой граммофон! Хотя черт с ним, никак не привыкну, что ты глазами слушаешь… Собирай, говорю, свою котомку, в командировку отбываем. Ну, что ты глаза напялила, не знаешь, как в командировку ездят? Да не бойся, не за море-окиян, всего полсотни верст и будет, приказано явиться на дачу к Самому: прием у него какой-то намечается, так мы с тобой прибрать там должны, да все приготовить честь по чести, а потом убрать – день готовим, день обслуживаем, день прибираем – итого два дня… что, не поймешь этой арикмехики – день приезда, день отъезда – за один день, харчи казенные, транспорт тоже – туда-сюда доставят в лучшем виде на отпетовской машине. Обожаю на автомобиле кататься: ни тебе в бока толкают, ни тебе на ноги наступают, ни тебе матюков, ни тебе пятаков – так бы я и весь век ездила… одно слово: автомобиль – лучшее средство передвижения верующих через своих представителей…