– Мне не за что мстить ему. Он меня просто не успел уничтожить, и поэтому я могу рассказать людям, как он уничтожил других. Он уничтожил бы и тебя, но не успел: ты ушла чуточку раньше, чем ему понадобилось от тебя освободиться. Он еще только начал подумывать об этом.
– Откуда ты знаешь его думки?
– Я о нем знаю больше, чем он сам, потому что он многое за собой забыл, а я помню… Не специально помню, просто в голове у меня такой магнитик, который всю жизнь обрастает гвоздиками-детальками и сейчас уже похож на ощетинившегося ежика, и когда мне вдруг становится нужен какой-нибудь из этих гвоздиков, я каким-то непонятным образом распознаю его в густой чаще колючек, отрываю от магнитика и заколачиваю в нужное мне место…
– Наверное, ты прав… Когда я уже закрывала последнюю дверь, он и вправду сделал что-то такое, что могло бы мне повредить, но все это уже не имело значения…
– Для тебя – да, но для близких твоих людей…
– У меня уже не было близких людей, потому что настает момент, когда все люди отлетают куда-то далеко-далеко… я тогда стала для него недосягаемой. Поэтому не обижай его…
– Он обидел так много людей и не меньше погубил, а ты его защищаешь!
– Я люблю его…
У нас идет какой-то странный разговор, и я силюсь понять, что именно в нем «страннит». И только после вот этих последних ее слов понимаю – мы тасуем время. Она бы должна сказать эти слова в прошедшем – я ведь знаю, откуда она пришла, и она знает, и знает, что я знаю. О нем же мы говорим, не называя его по имени, но знаем, что речь идет именно о нем, и он у нас почему-то как будто в прошедшем времени – он для нас обоих вроде бы мертвый, хотя упоминаем его как живого, в настоящем времени.
…Звонит один из телефонов, и я подходу к трубке, откуда-то издалека слышится знакомый голос – это Василий Павлович. Он мне сообщает что-то о Низоцком и еще о ком-то, но я почти ничего не слышу, разговор обрывается, и я возвращаюсь к Парашкеве.
Моего кресла почему-то нет, на его месте оказывается раскладушка, и я осторожно сажусь на нее. Парашкева устраивается напротив – как мне кажется, на подзеркальнике трельяжа, и упирается босыми ступнями мне в колени.
– За что… За что… – с какой-то нездешней тоской повторяет она совершенно непонятные мне слова, и сердце мое захлебывается жалостью. Я беру в руки ее ступни, носки которых оттянуты, не как у балерины, а как у гимнастки, выполняющей упражнение, ноги ее прохладны – не холодные, как у покойника, а просто прохладные, чуть влажные живые ноги. Я целую их немножко выше пальцев – сперва одну, потом другую, и слезы мои капают на белую матовость кожи, я вижу, что и она плачет, и мы не можем больше говорить, потому что мешают люди, но нам нужно еще обменяться какими-то очень важными мыслями, и мы уговариваемся встретиться и договорить где-то в другом месте, Парашкева предлагает Святоградск, а мне кажется, что лучше будет в Софийске. Ей нравится Софийск, но она боится, что мы там можем разминуться.
– Я в Софийске плохо ориентируюсь, – признается она. – Я там помню только одну могилу… – и она называет какое-то греческое имя, проснувшись, я не вспомнил его – На ней был приметный верный камень, вроде памятника, но кому-то потребовалось его снять, – сокрушается Парашкева, – но ничего, я эту могилу найду и без всякого камня…