Бешено вертятся колеса, отскакивают назад сады, избы, перелески, извиваются зигзаги заборов, фыркают проносящиеся навстречу автомобили, а мотоциклы хрюкают как недовольные поросята. У стрелы-указателя «Кротовое» машина срывается с магистрали на лесную дорогу, вкатывается в солидный дачный поселок, колеса прекращают свое верчение, некоторое время еще подвизгивают на юзе, и машина, вильнув задом, останавливается у высокого зеленого забора, уткнувшись носом в железные ворота с врезанным в них большим фотографическим портретом немецкой овчарки, под ним выведенная вязью белая масляная угроза: «Во дворе злая собака!», а строчкой ниже угловатым басурманским шрифтом дополнено: «И беспринципная!»
ЭЛИЗАБЕТ: Неужто так и не смывается?
ШОФЕР: Видать, тот, кто приписал, сумел и приворожить вусмерть. Уж чего только мы с этой «беспринципностью» ни делали – и скоблили, и закрашивали, и зубилом забивали… изничтожим, можно сказать, под корень – и следа не заметно, заново покрасим, трафаретом про собаку зафиксируем – красота и благолепие… утром придем, а «беспринципность» тут как тут – за ночь опять на свое место пробилась, как трава сквозь асфальт. Недавно совсем уж на капитальную меру пошли: всю воротину заменили – новенькую с завода привезли, и такой краской окрашена, что к ней уже ничего не пристает, даже трафарет наш на самом заводе химическим способом при полной тайне нанесен. Ну, думаем, лады – избавились! А наутро глянули – отцы-радетели! – она обратно на своем заколдованном месте… Так и плюнули… Сам-то побесновался, поразорялся, даже давление подпрыгнуло, а потом и смирился, вроде бы попривык – куда же против такого асмодейского деяния попрешь? Видно, уж ему на роду написано всю жизнь мыкаться с этой беспринципностью на фасаде… Можно было бы, конечно, опять саму дачу поменять, но не факт, что и там то же самое не повторится… В конце концов можно и с беспринципностью прожить…
Оскверненная половинка ворот медленно отошла в сторону, и они въехали во двор, а воротина мгновенно, словно нож гильотины, просвистела вдоль заднего бампера, отрезав их от улицы.
Выйдя из машины, Маруся огляделась вокруг, и глаза ее изумленно расширились. Да и было от чего. По обе стороны от ворот вдоль забора тянулась вторая, внутренняя ограда из густо заплетенной колючей проволоки. Две ее секции, дублирующие ворота, сейчас были широко распахнуты. Слева, вдоль стены большого сарая, в пространстве, затянутом крупноячеистой сеткой, с тигровой неторопливостью однообразно бродили взад и вперед два здоровенных, заросших шерстью, пса с бородатыми, тупо обрубленными мордами, похожие на крупных эрдель-терьеров, только совершенно черные. Свирепая овчарка, изображенная на воротах, показалась бы рядом с ними просто добродушно-ласковой дворняжкой – такая сумеречная злоба тлела в их мутных, словно затянутых масляной пленкой глазах, на дне которых время от времени короткими вспышками проскакивали зеленовато-желтые волчьи искры. Стоило сдвинуть створки вторых ворот и открыть врезанную во внутреннюю ограду зарешеченную калитку собачьего вольера, как оба зверя принимались, также не спеша, циркулировать в образованном внешним и внутренним заборами и опоясывающим всю территорию дачи коридоре, их ледяное спокойствие лучше всякой устрашающей надписи предупреждало, чем может закончиться любая попытка преодолеть этот «водораздел» между отпетовской цитаделью и всем остальным миром.
Маруся все это поняла и как бы мысленно прочитала за те считанные секунды, пока она обводила взглядом место, в которое попала впервые. Не случайно пришло ей на ум и слово «цитадель» – оно как нельзя точнее определило то, что здесь увидела Маруся.
Весь двор был устлан широкими железобетонными плитами, в центре его бугрилась большая круглая клумба, сплошь засаженная крупными желтыми цветами. Их стерегли окрашенные серебрином мрачные гипсовые гномы, держащие наперевес короткие пики. Перекрещиваясь, пики образовывали низкий остроконечный заборчик, словно цветы были помещены в колючую железную корзину. У самых ворот, оборотившись к ним широким окном, расположилось кряжистое одноэтажное здание, напоминавшее своим непроницаемым видом проходную какого-нибудь режимного завода, но, в отличие от таковой, не имевшее выхода на улицу: здесь не было никакой калитки, допуск на дачу производился только через ворота, как будто никто и никогда не приходил сюда пешком, и для всех, не ездящих на машинах, вход сюда был навсегда заказан. Под прямым углом к этому зданию примыкало другое, тоже одноэтажное, но в два окна. Оканчивалось оно окованными железными полосами тесовыми воротами, не вызывающими сомнения, что это въезд в гараж.