Элизабет подтолкнула Марусю под локоть, и они двинулись в обход клумбы к приземистому, белого силикатного кирпича трехэтажному дому с узкими окошками-амбразурами, расположенными так редко, что фасад дома походил больше на крепостную с бойницами монастырскую стену, чем на жилье. По расстоянию между этажами выходило, что потолки в этом доме очень уж низки – можно сказать, ниже всякой санитарно-архитектурной нормы. И вообще вид этого сооружения был довольно-таки сиротский. Однако, когда они обогнули угол, оказалось, что никакого угла-то и нет, как нет и самого дома: вместо всего остального, что должно находиться за фасадом, Маруся увидела только три контрфорса, подпиравшие сзади неизвестно для чего воздвигнутую несуразную стену-фасад. Зато за ним в некотором отдалении стояла неожиданная в своем великолепии, вся резная, сложенная из толстенных сосновых стволов двухэтажная дачка-теремок с нормальными окнами, высокими этажами и обтекающей через угол на две стены многоцветной застекленной террасой-фонарем. Маруся даже дернулась назад, точно споткнулась, и изумленно уставилась на это столь необычное после всего, ею здесь увиденного, явление.
– Что, не ожидала? – хохотнула, ткнув ее в бок, довольная Марусиным удивлением Элизабет. – Ты не смотри, что у них на передней стороне концлагерь – это для святости, от чужого сглазу, словно бы как аскетское жилье – на манер многокелейного скита, а по эту-то сторону обитают просторно, хоть домик на вид и небольшой. Это ведь только маленькие люди в больших домах живут, как говорится, двенадцать на двенадцать – сколь этажей, столь и подъездов, а большие люди все больше в маленьких предпочитают – «восемь на семь» на словах, и квадратов на пятьсот в натуре. Правда, подъездов тут тоже хватает. А на что я тебе это рассказываю, – спохватилась Элизабет, – коль и сама сейчас все увидишь…
Задняя часть участка, действительно, совершенно не походила на передний двор, посреди сада, составленного из диковинных деревьев и хитро обстриженных кустарников, приплясывал веселый и даже, можно сказать, весьма легкомысленный фонтанчик, возникавший из груды пестро раскрашенных камней. Левее дома, ближе к ограде, голубели четкими квадратами разлинованные серебристыми переплетами рам стекла просторной оранжереи, а симметрично ей у противоположной оконечности участка отливало желтизной свеже-проструганного дерева резное же зданьице под плоской крышей, выступающей далеко выдвинувшимся навесом над входной дверью.
Сфинкская баня, – мотнула головой в сторону этого домика Элизабет и, поймав непонимающий взгляд Маруси, разъяснила: – баня так называется, за то, что для всех глубокая тайна, чего они там делают и как моются, раз с собой туда и коньяк тащат и всяческую жратву. Не иначе – для подкрепления сил, потому что они там почти целый день выпариваются и до того порой чумеют, что голяком на волю выскакивают – зимой так прямо в снег рушатся, а летом запрыгивают в самый фонтан, и каждый норовит на струю нанизаться.
Кроме этих сооружений, среди сада в разных местах стояло несколько скамеек и два нужника-скворечника, увеличенных против обычных размеров, почитай, вдвое и имевших широкие двери-воротца с вырезанными на них окошками в виде сердечка или, что одно и то же – червонного туза.
«Два билета на «Динамо» – вспомнила Маруся и улыбнулась.
– Чего веселишься? – удивилась Элизабет. – Сортиров, что ли, не видала? Подожди, вот вечерком, когда с делами управимся, сходим к коменданту, почифирничаем – чай он по-сумасшедшему заваривает, – посидим, потолкуем… Он про эту дачу много чего рассказать может, особенно по строительной части. Заслушаешься…
Они поднялись на высокое крыльцо – дача стояла на кирпичном двухметровом фундаменте – и вошли в дом. В просторной прихожей (или, как назвала Элизабет, холле) их встретила… Мандалина, правда, не собственной персоной, а в виде большого портрета, на который был направлен узкий световой пучок из специального плафона-пистолета, и пятно картины ярко вырывалось из окружающего полумрака, создаваемого висящим под потолком светильником – круглой плетеной корзиной. Мандалина была изображена гладко и туго причесанной на фоне мелкоглавых церквушек, написанных в убитых тонах, на которых поргретируемая читалась подчеркнуто четко. Облачена она была в длинное платье из панбархата цвета спелой вишни, однообразие которого нарушалось только тускловато-серебристыми овалами нитей крупного жемчуга, висящих у нее на груди. Марусю поразили глаза портретной Мандалины – не желто-карие, рысьи, какими они были у нее в действительности, а голубые, детски чистые глаза ни в чем не нагрешившего человека. Она показала на них пальцем и пожала плечами.