– Ты что, картин Фили Яецкого никогда не видела? – спросила Элизабет. – Да у него на каждом портрете одни и те же глаза – он всем рисует глаза своей жены. Она у него, действительно, существо чистое и кроткое, может, потому, что малость блаженная, а, может, родовое это у нее – взял-то он ее из семейства потомственных богомазов старого чистосердого закала, причем, провозглашая это своим творческим принципом, Филя и мужикам и бабам лепит все те же незамутненные очи, и все смотрятся честными, порядочными людьми. Народ-то по необразованности верит в эту новацию, потому как мало кому известно, что прием свой содрал он у одного церковного живописца из южно-балканских славян – Захария Зографа. Только у нас никто про то не знает, и я-то сама случайно узнала: слыхала, как Вернописец Храбър про это Бардыченке сказывал… Филя Яецкий у Отпетовых, можно сказать, домашний портретист, Самого тоже расписывал неоднократно. Чудно, что ты до сих пор такого нашумелого художника не знаешь…
В коридоре, который начинался сразу за прихожей, показалась кряжистая, чуть согнутая старуха. Она поздоровалась с Элизабет и принялась с интересом разглядывать Марусю.
– Это что, новая помощница? – Спросила она, видимо, довольная результатами осмотра, и, не дожидаясь ответа, продолжала:
– Уж больно не люблю я, когда ты приезжаешь с этой стоеросихой, ну, с этой Ганной вашей, – такая, прости господи, дура не научишь ее, как говорится, круглое катить, а плоское тащить.
– Зато Самому по-песьи предана…
– По-песьи, это точно: слова ни о чем не скажи – кидается и верещит безо всякого разумения.
– Да уж, по части верещания она кого хочешь затрет! Я с ней иногда до трех раз на день схватываюсь и по причинам, и без – просто послушать ейные концерты: такое порой закатывает – заслушаешься! Верещит, ну прямо как кошка, наступленная на хвост!
– Я ведь, Элизынька, тут потом за ней все снова переделываю – так уж лучше сразу самой! Может, вот твоя девочка мне теперь помогать будет… Приезжали бы почаще, самой-то мне тут больно тяжко управляться.
– А чего же Сам еще кого не наймет?
– Да Бог его знает, то ли деньги экономит, то ли еще что…
– Может, лишних глаз да ушей в дом пускать не хочет? – предположила Элизабет.
– Скорее всего, так. Денег-то у него на что хошь хватит, но он на них ухватист – медяка даром не кинет… Вот и корячься одна: дача-то здоровенная – на одном конце кончаешь пыль протирать, а на другом она уже, глядишь, бахромой повисла! Хорошо только еще одной уборкой занимаюсь, готовки на мне нет. Знаешь, небось, что с синодального ресторанного пункту они питаются – на паек прикрепленные, так шофер наш по три разу на день с кастрюльками туда за щами ездит, а когда гости – самим стряпать надо, за то и люблю я гостевые дни, что тебя, Элиза, сюда присылают, помощь мне от тебя великая – что в готовке, что в приборке… Все-таки хоть и небольшая, но какая-то разрядочка в моем каторжном графике появляется – глядишь, пару-тройку дней роздыху имею… Как твою инокиню-то звать?
– Маруся-бессловесница. Ты ей прямо в глаза все говори…
– Ишь ты, неужто так правду любит?
– Да не в том смысле, – закатилась Элизабет. – Это бы и я хотела посмотреть на человека, который любит правду… не слышит Маруся наша ничегошечки – с губ читает, потому и надо в глаза говорить…
– С чего же это ей такое невезенье?
– Этого я, милая моя, и сама не знаю, сказала же тебе – бессловесница: ни произнести, ни написать не может. А по части ума – бывает же такое – она против Ганны все равно, что Гомер против Афишкина. Ей-то и объяснять ничего не требуется: сейчас все покажи, что-где, она и безо всяких распоряжений все приберет да сготовит в лучшем виде.
И три женщины двинулись по коридору, по обе стороны которого виднелись широкие полированного дуба двери. Элизабет распахнула первую из них, находящуюся слева, и Маруся увидела ванную комнату, просторную и всю голубую – от кафеля на полу и стенах и небесной ванны до элегантного женского фонтанчика и модной широкой раковины умывальника, именуемого тюльпаном. За следующей дверью оказался туалет, тоже выдержанный в одном тоне, где, в отличие от ванной, все было нежно-розовым, включая и оба унитаза, один из коих – «двуспальный», типа «Нильской лилии» – казался кратером вулкана в соседстве с обыкновенной стандартной чашей, не удостоенной какого-либо поэтического названия. Третьим помещением с этой стороны оказалась кухня, облицованная плиткой бледно-салатного цвета. Огромная восьмиконфорочная электрическая плита, развешанные по всем стенам дуршлаги-шумовки, расставленные повсюду кухонные агрегаты наводили на мысль о гигантской производительности этого домашнего комбината по приготовлению пищи, В данный момент все это недвижимо замерло на своих местах, словно приборы и предметы в космической станции, летающей в автоматическом режиме. Но, глядя на это техническое великолепие, человек уже видел своим умственным взором, как с появлением экипажа здесь разворачивается и закипает кипучая целенаправленная деятельность.