Большинство гостей самостоятельно добраться до экипажей было не в состоянии, и Элизабет с Марусей пришлось транспортировать их в похожих на больничные каталках, хранившихся в сарае специально для таких случаев. Места за рулями машин заняли служебные водители, только что привезенные из города отпетовским шофером. Исключение составил только Черноблатский, который хоть и не четко, но кое-как еще вязал лыко и смог сам забраться на сидение. Он-то и возглавил колонну, потому что его автомобиль никогда и никто из дорожных соблюдатаев останавливать не осмеливался: увидав номер, состоящий из двух нулей и четверки в сочетании с буквами МС (Магистрат по Соблюдению), его немедленно пропускали, ибо существовала Инструкция, разъясняющая, что такие машины проверке не подлежат, впрочем, многие дорожники знали Черноблатского в лицо – он неизменно появлялся на всех торжественных и вообще крупных мероприятиях Магистрата, причем находился всегда рядом с самим Магистром или, во всяком случае, не далее, чем в трех шагах от него. Именно по этой причине он всегда чувствовал себя на дороге царски независимым.
Когда раскрылись ворота, он вырулил первым, потянув за собой черный хвост из других автомобилей, вывернув на шоссе, Черноблатский включил сирену, и кортеж несколько зигзагообразно помчался в сторону Святоградска. А женщины отправились приводить в порядок основательно загвазданную дачу. Часа два ушло у них на мытье неимоверного количества грязной посуды, и если Маруся делала эту работу стоически спокойно, то Элиза с такой яростью швыряла тарелки друг на друга, что, казалось, вот-вот обратит их в груду осколков. При этом она непрерывно ворчала себе под нос какие-то, по-видимому, очень ругательные слова, и лицо у нее было весьма свирепым. Однако, прислушавшись к ее ворчанию, Маруся поняла – ярость эта относится отнюдь не к посуде, что и подтвердилось, когда они, закончив приборку, вконец умученными добрались до своих кроватей.
– Вот ведь как он все перевернул! – бушевала Элиза, не желая, или будучи не в состоянии успокоиться – вот ведь какую трагедь нарыдал. Это же, кто не в курсе, и впрямь может сопли распустить, его жалеючи-сочувствуючи… Только из наших-то, кто знает – молчать будет – персонал «Неугасимой» в большой напуганности воспитан, а из посторонних эта история мало кому известна… Да и наши лишь самое поверхностное знание о том имеют, за высчетом разве одной-двух парашкевиных подруг, но и им многое неведомо из того, что в той трагедии делалось, трагедь-то, конечно, была, только не для него, а для неё, а потом и для ее близких, родных людей. Одна я про все доскональ имею, только обнародовать ее пока не хочу, потому как на сегодняшний день смыслу в этом не вижу и профиту никакого из того извлечь не могу. А завтрашних дней у меня неизвестно сколько осталось – стара уж, а добра жалко, ежели такое даром пропадет в безвестии… Я вот думаю… Ты в такой молчанке всегда была?
Маруся показала глазами отрицание.
– Значит, не всегда и будешь, – заключила Элизабет, – перспективность у тебя все же имеется… Я вот и думаю: не тебе ли передать? В могилу все, что я знаю, унести грешно – и не перед Богом, и даже не перед людьми, а перед собой грешно, и даже, как бы сказать, глупо: чего же ради я столько лет все по крохам собирала-копила, берегла-хранила? Это же все равно, что на сберкнижку пихать всю жизнь, зная, что с нее ни ты сам, и никто другой, тебе добрый человек, ничего и никогда не возьмет. А у меня этих сбережений-наблюдений, может быть, больше, чем у Отпетова денег, и он за то, чтобы выкупить их у меня, никаких бы гульденгов-стерлингов не пожалел. Больно уж ему не по ноздре крючок мой – могу развалить все его царствие божие в единый момент! Вот он меня и боится! Я как-то к нему спозаранку явилась по одному моему делу, так он, как был в одном исподнем, кинулся Черноблатскому звонить, чтобы тот тут же для меня все сделал – это когда мне племянника надо было из тюряги вытаскивать. Он у меня парень-то неплохой и пострадал, кстати сказать, по отпетовскому же делу, хотя и косвенно. Вот я ему, племяннику, и говорю:
– Давай я тебе всю свою информацию презентую – будешь моим наследником в «Неугасимой».