А он мне: – Да ну ее, тетя Эля, вашу «Лампаду» к едрене-фене – у меня к ней ни охоты, ни профессии нету. Не кофе же мне идти варить вместо тебя. Я, говорит, и по технической части проживу безбедно. Племянник, значит, отпадает. Третьябабка тоже: она, как и все предыдущие, Отпетову родня, хотя и не прямая (все они были ему родней по женам), и служит ему – дура непроученная – верно, о чем, как думаю, у нее еще будет время посожалеть… Вот и остаешься одна ты, и уже не потому даже, что других нету, а потому, что привязалась я к тебе по-душевному, и ты, будучи бессловесницей, не говоришь мне, как другие: «Отвяжись!» Да и словесной была бы – не сказала, я уж тебя всю насквозь разглядела: душа у тебя и чиста, и добра, и ко мне ты сердечно относишься. Так что принимай в свою непроливалку все мои секреты… Ты головой-то не мотай, я тебе это не для шантажу отдаю, а для самосохранения: не известно, как еще для тебя у нас дела когда повернутся – тут то одному, то другому по мордасам перепадает, большей частью даже неизвестно за что, а уж ежели провинился, так прямо в порошок трут… Одного втаптывают, другого возвышают… Правда, когда возвышают, всегда известно – за что. Вот сейчас, например, за проявленное усердие Бекас в гору пойдет – слыхала, небось, как он сегодня распинался… Кстати, откуда он вдруг возник – он же, вроде, ни с кем не приехал?
Маруся показала наверх и постучала по коленкам пальцами, словно работала на машинке.
– Э-э… Да это ж он ему поэму в па-де-де перелопатил! – догадалась Элизабет. – То-то я смотрю – он ему и рукопись подавал, и про артистов старался… Тогда уж возвышение ему высшим темпом обеспечено. А я понять не могла, чего это Мандалина ему пить не дает? Он ей, значит, для разъяснений разных требовался на после чтения. Раньше я такие вещи, дура старая, вмиг усекала! Видать, эмиссия у меня стала теряться. Видит Бог, и впрямь пора дела сдавать…
Элизина тирада неожиданно оборвалась, потому что она, как и Маруся утром, вдруг уловила за стеной какой-то шорох, перешедший в приглушенный топот шагов, услышались слова: – «К утру чтоб было готово», и шум ушел к потолку, где растворился в неконкретных звуках, из которых через несколько минут четко выделился стрекот пишущей машинки.
– А вот и еще один стрекулист объявился. – резюмировала Элизабет, и вдруг догадалась: – Да это же комната для негров! – И, увидев удивленные глаза Маруси, объяснила: – Не вообще для негров, которые черные, а для белых, литературных – это когда кто-то за кого-то пишет и долю на этом имеет… Да ты глаза не округливай! Смыслу, что ли, не видишь? Ну, бывает же так, что человек писать умеет, а напечататься не может – или пробиться не в силах, или замаран чем, что его запрещено на страницы выпускать, а кормиться-то надо! Или вот как Бекас – за ради карьеры старается, пером своим Отпетову по голенищу хлопает… А я-то думаю: чего это они ключи от этой комнаты так блюдут? Значит, и туда подземный ход ведет… А привозит их, видать, шофер, как лицо доверенное – абсоль… Ну, про него потом… Сперва я тебе расскажу, что из поэмы этой – заграничной – узнать невозможно. Чего ты опять глаза удивленные делаешь? Почему поэма заграничная, что ль? Поняла твой вопрос и отвечаю: стихи эти – заграничные – за гранью, значит, дальше, как говорится, идут черви… Редкого бесстыдства сочиненьице, всю эту историю рассказывать долго, да и ни к чему, я тебе только схему обрисую и кое-какие детали уточню…
…Начиналось это все сразу же, как только Отпетов пришел настоятельствовать в «Неугасимую лампаду», Парашкеву он приметил быстро – девка она была видная, яркая, сочного цвету лица, и звонкоголосая, смеялась, бывало, взакат, так, что и всем становилось весело. Жила при муже и сына уже растила, А наш-то уж по четвертому заходу женатился, трех детей имел на счету. Только он по женской части и крохи не хотел упускать, а тут – Парашкева! Это уж никакая не кроха, а довольно-таки лакомый кусочек. Ну, а в девке, известное дело, ничего, чем можно похвалиться, удержаться не может. Тут-то она и поделилась с подругами близкими: так, мол, и так, обхождение Сам-то вокруг меня ведет, словечки на два понимания сказывает, свидания назначает, склоняет меня всеми падежами, а где падеж – там и падёшь… А подруги ее тоже, чай, молодые девки и по части падежа малограмотными не были. – Валяй, – говорят, – коли не боишься – падай, все равно уж он тебе, видно, проходу не даст, да и с сильным, как водится, не борись… Но тут не в одном страхе дело было: Парашкева из деревенских девок происходила, и ей ухаживание такого важного лица немало импонировало, да он ей еще и стишки свои почитывал, а для нее, кто складно пишет – истинным поэтом виделся. Помню даже, позже она, прочитав книжку – про трех Дюма, говорила мне, что Отпетов ее – вылитый Дюма-отец. Хотела я ей возразить, что «вылитость» его от Дюма-отца, кроме таланту, и в другом, главном, отличается – тот делал долги, а этот делает деньги, но уж промолчала от греха…