Он вот в своей «Чао» про ключик написал – так ведь это я ж ему крышу и давала! Люстдорф наш к тому времени уже прикрыли, дом наш заняли под читалку, и меня, по модному тогда слову, экспроприировали, а попросту говоря, поперли без распределения в смысле трудоустройства. В ту пору и перебрались мы из Фарцова в Святогорск. Об Анамалии сынок позаботился, а обо мне – я сама: нанялась лифтершей в ДОТ – так для краткости именовался Дом ортодоксов теологии, где мне дали служебную жилплощадь – комнатенку на первом этаже. ДОТ этот, конечно, не простой был, и мемориалу на нем, действительно, как он в поэме указал, немалое количество висело, как раз незадолго до того пошел такой период, что кое-которых при жизни начали святыми объявлять, а когда их чересчур много набралось, начался обратный процесс – поголовная деканонизация. Станет, скажем, какой-то святой кому-то не мил или не угоден – его чик, и в смертные, и куда подальше по казенным местам пристраивали, откуда они почти в полном составе на небеса переселялись. А позже их всех сделали диканонтами, то есть святыми второй канонизации, теперь уже посмертной, А так как большинство этих святых прежде именно в ДОТе проживало, то на нем их образа и вешали – кому с высеченным профилем, а кому и с барельефом. И святых тех было так много, что ДОТ по бельэтажу почти сплошь образами опоясали. Если бы кто видел, как Парашкева с Отпетовым в дом мой ходили, то мог бы обратить внимание, что он всегда шел ближе к стене, а она с наружней стороны. А секрет тут в том, что Парашкева, греша, боялась взглядов этих гранитных и бронзовых праведников. Стыда ее Господь все же не лишил, так она просила своего кавалера прикрыть ее от них, и он загораживал ее своей огромной комплекцией…
Мне же от их свиданий одно неудобство выходило: одних горшков я за ними вынесла несчетно, не говоря уже о том, что самой куда-то деваться приходилось и племянника пристраивать – он еще подростком был. Его я обычно в кино отправляла за отпетовский счет на двухсерийный сеанс, что плохо и кончилось: насмотрелся он там всякого и стал все, что видел, повторять по простоте душевной, на чем и погорел – в кино ведь чего только не увидишь. Вследствие этого оказался он в колонии для малолеток (как потом выяснилось, не без пользы для своего будущего), но я тогда все терпела – Отпетов мне жилье церковное обещал, а должность тут же выхлопотал, заведя в штатном расписании кофеварку-камериерку. Пока жилье очередное в строй вводилось, я оставалась в ДОТе по гарантийному письму и как бы по совместительству, чтобы им было где встречаться. А когда племяш сел, я к Отпетову же и кинулась: из-за тебя, мол, влип – ты и выручай. Вызволил он-таки его, не сразу, правда, а через год только, но за этот год племянничек мой там специальность освоил радиотехническую, но об этом тоже потом…
Несколько лет у них длился период затяжного ухажерства. Правда, с жильем он быстро устроился, но для этого ему потребовалось провести ряд крупных организационных вопросов. Прежде всего Парашкеву с мужем развел – без этого у нее на собственную квартиру юридического права не хватало. Однако разводу она очень боялась – не слишком-то доверяла Отпетову. говорила:
– Уйдешь от мужа, а потом и он бросит, и пойду я, как артисточка – с узелочком по белу свету… Потом бабку – мать парашкевину из Таежного Края привезти велел – для массовости, и тогда сумел на них троих – Парашкеву, Макарку – сына ее – и бабку трехкомнатную квартиру покупную приобрести. Бабку с Макаркой в одну комнату сселил, а сам с Парашкевой в двух обитал. Квартирка неплохая была, в приличном доме, окнами на пруд (в поэме он этого немного коснулся), но вот с этажом крупно промахнул: там лифта не было, так он, чтобы высоко не лазить, второй этаж взял – в чем и была его роковая ошибка. Вскоре какие-то люди стали им каменья в окна бросать – в отместку за отпетовские деяния в период житья по старому календарю, а тут и его четвертая жена забунтовалась: прознала, наконец, про Парашкеву и тоже развода потребовала – не поддержала его многосемейной философии. Пришлось и ему развод оформлять… И стали они теперь оба с Парашкевой свободные, только он с ней почему-то закрепляться не спешил – не расписывался, и точка. Она мне как-то с горькой шуткой говорила:
– Невеста я, баба Эля, с большим подпольным стажем… А и верно, уж десятый год они таким манером вожжались.