Кое-кто ему даже советовал, чтоб ей из редакции уйти, а то вроде у всех на виду – неприлично как-то получается. Он сперва будто с этим согласился, а потом увидел, что все молчат и всё шито-крыто, и наплевал на моральное неудобство. Он вообще на этот счет легких мыслей человек. Так оно и тянулось, и Парашкева – доброплодная плодоносица, будучи в этих сомнениях, над естеством своим насилия творила, чем и подорвала свое здоровье. Ей и пить-то было нельзя, а она пила, чтобы ему угодить, компаний не портить. У него ж, почитай, что ни день, то новое застолье – одних нужных людей сколько нужно было накормить-напоить… Даже из поэмы видно, что все главные дела у него ресторанным способом решаются – это один из стандартов его методики. Подругам она жаловалась, что он к ней и после врачей пристает: – Разве он это понимает? Ни с какими сроками не считается… Мне-то этого не надо ни черта…
Святую правду говорила! Я уж тебе поминала, что она с ним не из-за бабьего азарту спуталась – темпераменту она была более-менее спокойного – гордыня ее главным образом в соблазн ввела. Словом, заболела она нехорошо от такой шикарной жизни, и открылось это, когда она в очередной раз влипла, по поводу чего они отправились к одному очень знающему доктору. Тот посмотрел ее со всем вниманием и сказал: – В больницу ее надо, пусть к врачам официально обратится и не только по этому поводу…
Отпетов его, конечно, не послушал, а нашел частника, легкого на руку, и тот им в момент помог, после чего сам-то отправил ее вместо больницы на горячий морской курорт, где она и «дозрела». Было это в мае, а в июле она слегла, и осенью ее уже не стало… Ты еще не спишь?
Маруся отрицательно покачала головой и всячески показала, что ей совершенно не до сна.
– А то, я смотрю, совсем неподвижно сидишь, решила, что, может, ты отключилась – теперь многие люди умеют с открытыми глазами спать, это я уж по нашим неугасимовским совещаниям знаю… Потерпи еще немного, доскажу я тебе парашкевину судьбу, а завтра можем и подольше поспать – подгонять нас будет некому…
Так вот… Я в больнице при ней, можно сказать, от первого дня и до последнего часу сиделкой просидела, и все ее страдания у меня и сейчас перед глазами, но страдала она больше морально, хотя при этой напасти и физической боли выпадает человеку сверх меры. Но тут лекарства многие изобрели – чтобы муки заглушать, а на моральные-то муки пока что глушителя не найдено… Парашкева, видно, и раньше стала замечать, что ухажер ее вроде скучнеть начал, – скорее всего, заподозрила появление какой-нибудь соперницы, только она тут ошибалась: у него просто масштаб в очередной раз меняться начал, и приспело ему время от нее отходить к какой-то более масштабной женщине. Но по этой части, как я тебе уже говорила, он от того, что на пути попадалось, не отмахивался – не с голодухи, а, пожалуй, с ненасытности, он во всем живет по теории относительности: относил и выбросил… Уже в последние дни говорила она мне: – Жалко мне Макарку, если меня не станет – пойдут у самого бабы, и ему он никакого внимания уделять не будет.
Ну, тут она его сильно переоценила, но об этом опять-таки потом… Я ее утешаю: – Помилуй, девочка, какие уж бабы в его-то возрасте и чине?! А она мне: – Да ты что, слепая – не видишь, что он даже и здесь к пышной медсестре все под белы халаты лезет, прямо, можно сказать, у меня на глазах… Я его стыжу, а он мне заявляет, что ежели я ему начну сцены устраивать (он считает, что ему устраивать сцены одна Минерва может, и то только в театральном смысле), то он ко мне приходить не будет, а какие уж тут сцены, когда артистка концы отдает. Гляди: у меня уже волосы клочьями выпадают, грех ему так со мной обращаться, подождал бы немного, перетерпел…
Однажды утром Отпетов посетил Парашкеву раньше обычного – тут же всех из палаты выгнал и часа три пробыл с ней наедине, а когда ушел, заметила я, что нет на ее пальцах ни одного кольца-перстня, – а были они у нее дорогие, тысяч по шесть, по восемь каждое – сам ей покупал, сам с нее их и снял, а заодно и обручальное захватил, мужнее еще, никакого к нему отношения не имеющее. Я, было, запричитала, а она мне говорит: – Не шуми, баба Эля, все равно ничего не изменить! Да это еще и не главное, а главное – что мы с Макаркой теперь нищие: бумагу я ему какую-то в беспамятстве подписала, боюсь, что на все имущество…
Стала я ее утешать, как могла и успокаивать – что, дескать, о Макарке он обязательно позаботится – в одном же доме живут, хоть и не официально, но все ж семьей…