Много настроения в последние дни ей и Минерва портила – безвылазно почти в больнице сидела. Я уж Отпетову говорю: – Выгони ее отсюда к черту! А он: – Пусть сидит человек – можно сказать, от чистого сердца… Да какое тут сердце, когда та прекрасно знала, что Парашкева ее недолюбливает. Только ей на Парашкеву плевать было – это она к отпетовской «душе» клин подбивала! Так она ей и опаскудила последние минуты… В один день Парашкеве стало совсем плохо, и я поняла, что осталось ей чуть… Позвонила Отпетову: – Приезжай, – говорю, – срочно: невеста твоя кончается… Через час приехала ближняя подруга невесты.
– А где сам, спрашиваю. Она отвечает, что он велел ей приехать, сказав, что скоро и сам прибудет, но так он и не явился ни в этот день, ни на следующий, уж совсем для нее последний, пришел, когда уж она в гробу лежала. Многие думали – от слабонервности. Только такое предположить могли те, кто его плохо знает… Незадолго до смерти ее Ганна навестила. Она хоть и дура, но душой все же мягкая – утешила умирающую добрым Божьим словом, я в сторонке сидела, их разговор слышала.
Ганна ей: – Во мне не сомневайся, о душе твоей попекусь – за упокой ее до конца дней моих молиться стану, и о теле позабочусь: как помрешь, я тебя кремирую и похороню рядом с моей мамой – заодно буду к вам ходить, прибирать, цветочков насажу благолепных…
И Парашкева отвечает грустно так и задумчиво: – Хорошо бы…
Кажется, это и были последние ее слова. Только по-ихнему не вышло – не разрешил Отпетов Ганне похоронить Парашкеву на городском кладбище, и повезли ее, рабу божию, за сорок верст, в Пересёлки, и на тамошнем кладбище погребли весьма пышно. Публика была растрогана – и тем, что похоронил он ее близко от своей дачи, вроде бы под боком у себя (а дача у него именно в Переселках и была, и там он и сочинял, и жил подолгу), и тем еще, как он себя на похоронах вел, какие слова жалобные говорил, как покойницу по голове гладил, как слезу со всхлипом проливал… А я уж после того, чего там в больнице насмотрелась, на него уже и смотреть не хотела и в похоронах участвовала только одним своим присутствием. Меня там другое потрясло – с каким отчаянием кидались пчелы на искусственные цветы – то лето было плохое, и даже в этот глубоко осенний день они не бросали работы, а в предчувствии жестокой бескормицы продолжали судорожно собирать где только можно на зиму последние крохи съестных припасов…
Минерва от Отпетова на похоронах не отходила, можно сказать, ни на шаг, под локоток поддерживала, утешения шептала. Там же, на кладбище раздавались пригласительные билеты на поминки – узкие такие, длинные бумажки. Приглашения были именные, кого попадя не звали, к поминанию допускались только люди надежные, проверенные, и как туда попала Мандалина, может, только я одна и знаю, потому что все время стояла в сторонке и случайно разговор услышала. Говорил шофер, который Тишку Гайкина возил, и, похоже, все трое они были из одной компании, Тишка Мандалину, видимо, пригласил на похороны в роли плакальщицы – очень уж она рыдала и убивалась вокруг покойной, хотя ее до сего момента не то что не знала – в глаза не видела. Отпетов ее усердие (а, может, и не только усердие) заприметил и велел ей выдать поминальный билет. Так вот, шофер ее инструктировал, чтобы она уши не развешивала и момента не упускала, видать, они с ней были старые знакомые, и дружба эта до сей поры продолжается – недаром от дачи к шоферскому дому подземный ход идет! Она же этого шофера потом к Отпетову на службу и перетащила, уволивши прежнего. Ты не смотри, что он седой! Седой, да не старой – из тех бобров, которых седина не портит. У таких волос крепкий и густой, даже от разных подушек не вылезает, а этому и чужие подушки не нужны – на своей ночи проводит. Но это уже потомашние дела, а там они свою тактику доутрясали. Она их, помнится, спрашивала:
– А буду я иметь успех?
– Успех иметь будешь, но насчет удовольствия не гарантирую, – ответствовал ей Тишка Гайкин.
– По части удовольствия не беспокойся, – успокаивал ее шофер, – удовольствие – дело нехитрое…