В автобусе я наконец-то достала из сумки стопку блестящих, новеньких на вид дисков. Рихард Штраус; Бетховен – симфонии; Нильсен – камерная музыка для духовых. Эти имена были пока еще чужими и не вызывали того трепета, какой я испытывала в юности, разглядывая в метро новую кассету или пластинку; и все-таки что-то особенное исходило от них – неощутимое, но опасное, как рентгеновские лучи. Я не знала, чего больше боюсь – остаться глухой к этой музыке, частью которой был Люк, или провалиться в нее с головой, как в чернеющую на тротуаре дыру, чье русское название совпадало с его именем.
Мобильник зазвонил, когда автобус свернул к моей остановке. Я выскочила в прохладные сумерки, пахнущие речными водорослями, и услышала в трубке голос Берни.
– Знаешь, я тут водные лыжи решил купить, – сказал он, будто бы извиняясь, – по объявлению. Это в Сорелле, надо съездить посмотреть. Лучше завтра. Не хочешь со мной? Попрактикуешься заодно.
– Конечно, не вопрос.
В этот раз он приехал раньше обычного и стоял у наших ворот, выключив двигатель, пока я домывала посуду. Из кухонного окна мне было видно, что голова его склонилась над страницами чего-то разложенного на руле. Журнал читает, что ли?
– Доброе утро, – сказала я, заглянув в салон.
– Доброе. – Он с готовностью кинул на пассажирское сиденье журнал, оказавшийся рекламным проспектом. – Как у тебя дела?
– Лучше не бывает. А ты что-то совсем не загорел в своих тропиках.
– Дожди! – посетовал Берни, выбираясь из машины. Куртки на нем сегодня не было, и плоско-волнистый рельеф его предплечий вызывал в памяти байку про Александра Третьего, который во время железнодорожной аварии удержал крышу вагона голыми руками. – Ну что, готова? Небось забыла уже, где тормоз, где газ.
Как всегда, стоило мне тронуться с места, как он тут же затих и посерьезнел. К своей инструкторской роли Берни относился со всей ответственностью и даже радио не давал включать, пока я веду. А так хотелось иногда, вырулив на скоростную дорогу, подставить ветру лицо и ощутить, как музыка рвется в окно и трепещет, будто цветные ленты. Мы ехали в сторону аэропорта, и я снова, как в день своего прибытия, видела песчаниковые скалы и тонконогих коней на пастбище. За эвкалиптовой рощей, похожей на заросли гигантского укропа, мелькнул залив; полоска растительности оборвалась, и боковое окно превратилось в один огромный слепящий блик: мы вылетели на узкую дамбу, соединяющую берега. Яркое солнце размывало дорогу, и чудилось, будто впереди – упругая доска трамплина, зависшего над голубоватой пустотой. Внутри отчего-то ухнуло и отозвалось гитарным риффом: еще секунда – и машина, поджав колеса, взмоет в воздух.
– Можно, я включу что-нибудь?
– Нет, – ответил Берни с напускной строгостью. – Вот сдашь экзамен, и делай что хочешь. Ты, кстати, уже больше пяти секунд превышаешь.
Сорелл возник из ниоткуда: дамба закончилась, и сразу – знак «шестьдесят», и телеграфные столбы над низкими домиками, а напротив – бескрайние соломенные поля. Через пять минут я уже парковалась в тени косматого дерева, и под колесами хрустела бурая хвоя, почему-то пахнущая лимоном.
– Я скоро, – пообещал Берни. – Не скучай.
Я ответила: «Take your time», – словно и сама была из местных, расслабленных, никуда не спешащих островитян, которые это время и вправду
