Придя к такому решению, поделившись своими планами с мужем и друзьями, сжав губы, гордо восседая на пегом андалузском жеребце, Анна махнула рукой, давая сигнал к отправлению кортежа по направлению к Реймсу. Процессия растянулась в длину на сто туазов, пожалуй, даже больше, если учесть, что они захватили с собой в дорогу весь скарб, который вскоре перекочует в Реймс, оттуда — в Лувр. Таково желание Карла, заявившего, что он не собирается возвращаться в Амбуаз: какого черта, в самом деле, если Париж, когда они поедут обратно, так близко, почти что прямо на пути!
— Таков мой первый королевский приказ! — заявил он сестре и Пьеру де Боже. — Ведь из Реймса я поеду уже с короной на голове.
Супруги ничего не имели против.
Выехав из замка и вытянувшись вдоль правого берега Луары, королевский поезд направился в сторону Блуа. Впереди, вооруженные протазанами, швейцарские рекруты в красных камзолах и шляпах с белым пером, за ними конные трубачи, королевские гвардейцы впереди и позади экипажа, в котором сидят четырехлетняя принцесса Маргарита Австрийская, семилетняя принцесса Луиза Савойская и их гувернантки. По обе стороны экипажа, на пять — семь шагов впереди — члены королевского семейства, все на лошадях. Юный Карл — левее, рядом с ним Вержи и Рибейрак; на обоих — короткое, облегающее тело, платье светло-зеленого и темно-голубого цветов. На Карле — синий, подбитый мехом горностая, короткий плащ с желтыми лилиями, на голове берет с красным пером. Голубой цвет — главный символ Пресвятой Девы; оглядев придворных, можно с уверенностью сказать, что они об этом никогда не забывали. На многих дамах вокруг талии пояс — знак ордена Подпоясанных дам, установленного год назад. Белые лошади — а их восемь, запряженных в экипаж, — покрыты золочеными и серебристыми попонами.
Когда проехали уже порядочно, Рибейрак, поглядев на Карла, не мог не воскликнуть, да так, что все, сидящие в экипаже, дружно повернули головы в его сторону и осенили себя крестным знамением:
— Ну вот, теперь у нас будет король! Чтоб мне довелось поцеловать черта в зад, если не так!
— Ох и воняет же у него, наверное, в этом месте, — захохотал Карл.
— У него? Черта с два! Да будет вам известно, сир, черти чище людей, во всяком случае, они всегда следят за собой. Душу одного рыцаря, ужасного богохульника, убитого в сражении при Нанси, черти отказались утащить в пекло, потому что из-под доспехов у него шел невообразимый смрад. Богу такой подарок тоже был не нужен. Надо полагать, душа бедняги до сих пор мечется в чистилище: и в раю, и в аду она без надобности, ибо не может очиститься от грехов и перестать вонять. И если бы такой смердящий только один. Увы! Их тьма!
— Откуда тебе известно, Филипп, что черти — такие чистюли? — с улыбкой повернулся к другу Этьен.
— Очень просто: я беседую с этой братией по ночам. Один шепнул мне как-то, что каждый из них моет в день по два раза свой зад — утром и вечером. А вот небезызвестная всем Норада Беро, восьмидесятилетняя нянька маленького герцога Орлеанского, этой процедуре уделяла внимание раз в три дня. Вероятно, в таких же правилах она воспитала своего подопечного, для которого сегодня как раз наступил один из этих трех дней, последний.
Анна наморщила лоб и, прикусив губу, опустила взгляд. В ее власти было наказать насмешника, и она непременно сделала бы это, окажись на месте Рибейрака кто-либо иной. Но это был Рибейрак, и Анна все прощала ему. Зато на него набросилась, как всегда, Катрин:
— Филипп, научишься ты держать в узде свой длинный язык? Все же речь идет не о приятеле, а об особе королевской крови, и кое-кому твои шутки могут быть неприятны.
Рибейрак невозмутимо обернулся в седле:
— Коли так, я и словом не обмолвлюсь больше о сем предмете, клянусь нижним бельем моей крошки Катрин! Помнится, оно розового цвета.
Катрин покосилась на своего любовника:
— Как, негодный! У тебя завелась еще одна красотка с моим именем?
— С чего ты взяла? Клянусь котлом, в котором варятся грешники, я верен тебе одной!
— В этот котел ты и угодишь! Разве ты забыл, что я не выношу розовый цвет?
— В самом деле? — манерно удивился Рибейрак. — Вот незадача, как же это я не заметил. Ну, стало быть, мне это приснилось. Не поверишь, моя дорогая, мне порою снятся весьма причудливые сны.
Анна от души рассмеялась. Рибейрак не преминул отреагировать на это:
— Клянусь прелестями самой красивой из ведьм, с которой я когда-нибудь окажусь в одной постели, улыбка сестры его величества Карла Восьмого идет ей гораздо больше, нежели насупленные брови и опущенные уголки губ. Улыбайтесь чаще, мадам графиня, ваша красота от этого только выиграет, чтоб мне довелось обниматься с худшим из чертей преисподней!
Анна, не гася улыбки, ласково смотрела на Рибейрака. Тот подъехал ближе к приятелю.
— Этьен! Только что я видел улыбку, милее которой мне видеть не доводилось. Жаль, что она предназначалась мне одному.
— Что же удивительного, если тебе улыбалась твоя Катрин.
— В том-то и дело, что это была не она.
— Кто же?
