– Я прибыл сюда, чтобы совершить суд над преступными пунами, которые сопротивлялись законной римской власти.
– Записываю: «Прибыл сюда, чтобы чинить произвол над местным народом и позволить римским солдатам обесчещивать женщин». А затем ты хотел продать свободных людей, ничем перед тобой не провинившихся, в рабство?
– Да, но…
– И ты собирался распять двенадцать человек. Или после них были бы еще?
– Это были те, кто руководил неповиновением. А потом – только тех, кто не повиновался бы в будущем. И тех, кто командует воюющими против нас.
– И меня тоже, – рассмеялся я.
Маний повесил голову – крыть было нечем.
– А что это за пун был с тобой? Ну, тот, который переводил твои слова?
– Не помню, как его зовут. Его мне порекомендовали в Утике. Из купцов, хорошо знает латынь.
– С ним я побеседую отдельно. И последний вопрос: какие у вас планы?
– Это тайна!
– Опять хочешь на крест? На этот раз окончательно.
– Нет, не надо! Скоро сюда придут корабли с припасами для наших легионеров. После нашей реляции о взятии Ыпона я надеюсь, что нам пришлют и новых солдат, но это еще не подтвердили.
– А если их пришлют, то в Утику или сюда?
– Наверное, сюда. В Утике река Баграда стала слишком мелкой, да и порт Русукмона[35] тоже уже заилился, несколько наших кораблей сели на мель, а два мы так и не смогли спасти.
– И когда это примерно может случиться?
– Выйдут они из Остии пятнадцатого или шестнадцатого марта – сразу после того, как новые консулы вступят в должность.
Когда-то я с помощью Ханно Бодона сделал сравнительную таблицу римских и карт-хадаштских месяцев. И первое марта в этом году (если помнить, что год этот для римлян високосный) должно вроде соответствовать десятому числу карфагенского месяца пегарим.
– И сколько времени им нужно, чтобы добраться до Хиппона? – спросил я, назвав Ыпон его римским именем[36].
– От трех до шести дней, в зависимости от ветра.
Другими словами, они здесь будут между двадцать восьмым пегаримом и первым числом абиба – карфагенского месяца расцвета.
«Ну что ж, – подумал я, – мы обеспечим им неплохой прием».
– Ладно. Посмотрим, сказал ли ты правду или соврал. Ну что ж, поживи пока. Только я распоряжусь, чтобы тебя помыли…
Мои предки с обеих сторон пережили Великую Отечественную, хотя один прадед вернулся без руки, а два других вскоре после войны умерли от ранений. Единственный, кого я знал, был дедушка Митя, мамин дед по отцу, который жил недалеко от нас. Бабушка Валя была в войну учительницей, отказалась эвакуироваться и провела всю войну в поселке недалеко от Москвы, где она всю жизнь работала в школе. Она дежурила на крыше школы во время бомбежек, за что получила медаль «За оборону Москвы». А при очередном расширении Москвы баба Валя неожиданно оказалась москвичкой…
Дедушка Митя прошел почти всю войну – он начал воевать в сорок первом и демобилизовался лишь после Маньчжурии. Он не любил вспоминать про те события, но, видя искренний интерес со стороны любимого внука в моем лице, иногда рассказывал о том или ином эпизоде.
Мне запомнилась история о том, как с немецкой стороны раздавался голос, усиленный громкоговорителем. Точного текста не помнил и дедушка, но примерно было так: «Русские, зачем вам воевать за политруков? Идите к нам! Будете жить в тепле и хорошо кушать!» И, по словам дедушки, после первого такого инцидента они недосчитались троих. Потом одного из них нашли, когда освободили лагерь военнопленных уже не помню в каком подмосковном городке – обмороженного, изголодавшегося, умершего в вечер освобождения, несмотря на медицинскую помощь. И когда дед его спросил, зачем он предал, тот лишь прохрипел: «Предать – это вовремя предвидеть». А на вопрос про двух других лишь сказал, что они давно уже мертвы.
Дед тогда сделал паузу, а потом с горечью сказал:
– Самый хитрый был. Вот только предвидел он неправильно…
– Деда, – спросил я, – а ты же не предал и не сдался?
– И все остальные тоже, кроме этой троицы. Больше половины из нас погибли, но хотя бы погибли с гордо поднятой головой. А предавать – последнее дело.
И сейчас, когда я пошел к переводчику, которого, как оказалось, звали Карт-Ятун (Мелкарт дал), я вспомнил тот наш разговор. Впрочем, не он первый: и верхушка Ытиката, и Химилько Фамей, и Карт-Халоши – как старый, так и молодой – тоже предали, и пока что поплатился за это лишь Карт-Халош-младший. Химилько в Ытикате либо, может быть, в Риме, Карт-Халош-старший, как я слышал, вышел после уплаты крупного штрафа, а Совет Ытиката и его шофеты, если они еще живы, то ли в плену у римлян, то ли как-то сумели бежать, потеряв все.
Карт-Ятун кого-то мне очень напоминал. Присмотревшись, я спросил у него в лоб:
– Ты не из рода ли Фамеев?
Предатель вздрогнул, но ничего не сказал.
– Не хочешь говорить? Ну что ж, повисишь на кресте – может, передумаешь.
– Не надо меня на крест! – вдруг завопил тот.
– Те, кого приговорил к этому твой Маний, слова которого ты перевел на пунический, тоже не хотели на них висеть.
