– Они были глупы. Открыли бы ворота перед римлянами, и ничего бы им не было. Легат это и сказал их парламентерам.
– А ты перевел.
Тот лишь кивнул.
– Вот только ытикатцы испытали несколько другое на собственной шкуре. В отличие от таких, как ты. Так расскажи сначала. Кто ты такой?
– Внучатый племянник Карт-Халоша из Совета в Карт-Хадаште.
– И как же ты оказался в Ытикате?
– Мой род торговал с членами фамилии Манилиев. Они плебеи, и многие из них занимаются торговлей. И когда я приехал в Рим с Карт-Халошем два года назад…
– Со старшим или младшим?
– Со старшим – он был главой нашей команды. Младший тоже оказался в числе его сопровождающих. После переговоров с Манилиями старший предложил мне место переводчика и ассистента у консула. Не знаю, о чем еще они договорились, я и не спрашивал.
– И кто вел переговоры о сдаче Ытиката?
– Я и вел. И сумел убедить тамошних шофетов впустить римлян в город. А их Совет старейшин был поставлен перед фактом, когда мы уже входили в портовые ворота. Впрочем, вначале римляне за все исправно платили, и население было вполне довольно.
– Понятно… Ну что ж, наказание за измену – смерть.
– А я и не изменял. Если бы не я переводил, то нашелся бы кто-нибудь другой. А мне пообещали и деньги, и римское гражданство.
«Что-то мне знакомое, так-так», – подумал я. Ведь Манилий мне обещал в точности то же самое.
– Так. Все подробности расскажешь моим людям.
– А вы меня… не казните?
– Дорогой Карт-Ятун, могу лишь пообещать, что тебя не распнут. Поверь мне, это весьма мучительная смерть. А так – посмотрим, как именно ты сможешь хоть как-нибудь склонить чашу весов в свою пользу. Или не сможешь…
Когда я вышел, я подумал, что если Карт-Халоша-старшего в результате всего лишь пожурили, после чего он сбежал, то у Карт-Ятуна одна дорога, и она безрадостная – либо он будет болтаться на веревке, либо трудиться в поте лица своего где-нибудь в шахтах.
После встречи с обоими врагами я почувствовал себя так, как будто искупался то ли в грязи, то ли во «вторичном продукте», и мне очень хотелось отмыться. И я пообещал себе сходить в баню, после того как сделаю дневной обход своих пациентов – и пациенток. Да и поесть я решил чуть попозже, когда удостоверюсь, что лечение проходит нормально. Или сделаю все, чтобы помочь кому-нибудь из них.
И карт-хадаштцы (к ним я причислял и ыпонцев), и наши новоявленные союзники дружно шли на поправку, и осложнений вроде не было. С женщинами было сложнее. Некоторые замкнулись в себе, что было неудивительно после того, что они пережили. Другие пытались привлечь мое внимание настоящими или выдуманными проблемами. Но, к счастью, со мной были мои новые помощницы, и они точно знали, что у кого болит.
В последнюю очередь я подошел к той самой светловолосой, которую спасал в предыдущую ночь. Ее поместили в отдельную комнату, может, потому, что она была в самом плохом состоянии из всех. По словам Адхерт-Балаат, она так и не приходила в себя все это время.
Я ее осмотрел. Кровотечения больше не было, раны, похоже, потихоньку заживали, что меня очень обрадовало: я опасался намного худшего. И только сейчас я заметил, что лицо девушки, даже несмотря на синяк и бледность, было необыкновенно прекрасным. Впрочем, меня, как исполняющего обязанности врача, внешность пациента не должна была волновать. Я укрыл ее и собрался уходить, когда девушка неожиданно приоткрыла глаза.
– Ποῦ εἰμί? – спросила она слабым голосом.
Я вздрогнул. Эти два слова я понял. Да, я когда-то пытался учить древнегреческий и даже читал кое-какие тексты на нем. Платона я возненавидел, а Аристофан и Сафо мне очень понравились. И тем более Гомер, хотя у него был более архаичный – и сложный – язык.
А сейчас девушка спросила меня всего лишь «Где я?». Я это понял, но сразу же сообразил, что сказать на древнегреческом ничего не смогу, да и понять более сложные предложения тоже. И я спросил у нее на латыни, понимает ли она этот язык. Услышав это, она ойкнула и вновь потеряла сознание. Я пообещал Адхерт-Балаат вернуться чуть попозже, коря себя за то, что так испугал бедняжку.
Меня поразило, что бани уже заработали – кое-кто из банщиц вернулся, и им помогали ребята Хаспара. В отличие от Нумидии, здесь не было «царского отделения», и все мылись вместе, что меня вполне устроило. А после бани, чистый и распаренный, я поел и выпил немного вина с Хаспаром, Ханно Баркатом и только что пришедшим Адхербалом, после чего вновь пошел к моим пациентам.
Конечно, я хотел в первую очередь отправиться к одной пациентке, но первым делом спросил у своих помощников и помощниц, все ли нормально. Оказалось, что у одного из наших ребят рана загноилась, и я сделал с ним то же, что в свое время сделал с собой: разрезал рану, промыл спиртом и вновь ее зашил. После чего с чистым сердцем пошел к светловолосой.
Она была в полудреме, но, когда увидела меня, слабо улыбнулась и сказала на неплохой латыни:
– Мне сказали, что ты меня спас, зашил мои раны и даже дал мне свою кровь. Это правда?
– Правда, – улыбнулся я. – Но в этом ничего особенного не было.
