Штурм был назначен на ночь новолуния. За два дня до такового небо заволокло тучами, и мы с Ханно из рода Баркат рискнули прогуляться в священную рощу. У храма на одной из петель сиротливо висела половинка ворот – вторая половинка валялась на земле. Внутри все было разгромлено – судя по всему, наши римские «друзья» искали храмовую казну и, не найдя таковую, разнесли все, что им попало под руку. Но священный источник в храме присутствовал, и я подумал, что от жажды никто не умрет, а еду мы несли с собой. А еще под храмом была довольно-таки просторная крипта.
И в следующую ночь сотня «шетурмим» и две сотни «пехотим» заселились в оскверненный храм. Я же въехал в домик жреца за храмом. В нем также все было разбито, но ложе там присутствовало, равно как и некоторый запас еды и воды и даже нечто вроде туалета типа «сортир».
На следующее утро мы с Хаспаром и Ханно Баркатом наблюдали за городом. Неожиданно распахнулись ворота главной башни, и из них вышло с десяток легионеров. За ними шли, шатаясь под ношей, около тридцати заросших мужчин с лицами, покрытыми синяками, каждый из которых нес по грубо сколоченному кресту. По бокам шли еще по десятку легионеров, а замыкали процессию два десятка римлян.
Отдельно на вороном коне ехал человек в доспехах, украшенных золотом. Я еще подумал, что после реформ Марция такое было бы трудно себе представить, но в это время каждый сам покупал себе оружие и доспехи, и человек, у которого есть деньги и чин в армии, вполне мог приобрести нечто подобное.
Следом шли еще трое: двое, судя по ошейникам, были рабами и несли что-то вроде деревянного помоста, а третий… Третьего я никогда не видел, но кого-то он мне очень напоминал, и я никак не мог вспомнить кого. Одет он был в римский плащ, но физиономия у него была явно рязанская, тьфу ты, карфагенская.
Пленников вели прямо к окраине рощи, где первый десяток остановился. Туда подвели несчастных, которых немедленно окружили другие солдаты. Рабы поставили помост.
Человек на жеребце подъехал, спешился, бросил вожжи одному из рабов и, встав на помост, заговорил на латыни:
– Эти люди командовали сбродом, который, вместо того чтобы впустить наши доблестные войска в город, как это сделали жители Утики, воспротивился законной власти.
Он подождал, пока карт-хадаштец переведет, и продолжил:
– Нам известно, что в городе находится часть казны наших пунических врагов, которая по праву принадлежит Риму. Но, несмотря на все наши просьбы… – Он еще раз обвел взглядом несчастных, синяки на лицах которых были отчетливо видны, и продолжил, дождавшись перевода: – Они отказались выдать то, что нам причитается. Если бы они это сделали, мы бы сохранили им их презренные жизни. А теперь они умрут позорной смертью на кресте. И пусть они, пока живы, тешатся мыслью, что их жены и дети, а также рядовые мятежники с семьями будут отправлены в Рим на невольничий рынок. Я все сказал!
Мне это напомнило фильмы про немцев в русских и белорусских деревнях во время Великой Отечественной. Точно так же немец в форме приговаривал партизан, а то и просто заложников, к повешению или сожжению, а полицай угодливо переводил. Я обернулся и увидел, что Хаспар еще рядом, а Ханно уже удалился, причем бесшумно.
Через несколько минут, когда первого приговоренного положили на крест и приготовились прибить его руки и ноги, из рощи выбежали наши пехотинцы и набросились на римлян. Одновременно группы «шетурмим» ворвались в открытые ворота, а за ними последовала другая пехота. Римляне не были готовы к отражению атаки, тем более что неожиданно открылись портовые ворота и другие наши отряды вошли в город с тыла.
Вскоре все было кончено. Потери с нашей стороны были минимальными – менее двух десятков убитых, около полусотни раненых, в большинстве легко. Римский гарнизон был полностью перебит или пленен.
Потом оказалось, что группа сицилийских легионеров с началом штурма взбунтовалась и ударила другим римлянам в спину, они же и открыли ворота с портовой стороны. Остальных мы согнали в загоны, где ранее содержались те, кого наши римские «друзья» хотели продать в рабство. А ошейники, которые мы сняли с находившихся там ыпонцев, перекочевали на римлян.
Если честно, меня подмывало распять римскую верхушку на этих самых крестах, но я помнил, что Господа также распяли именно на таком кресте, и подобные действия были бы практически святотатством. Конечно, я пригрозил этим тогда Луцию, но потом понял, что не смогу. «Ничего, – подумал я, – для таких, как они, есть и другие методы». А сначала я поручил всех их допросить, но по возможности оставить в живых, пока я не получил удовольствия с ними пообщаться.
А мне первым делом нужно было осмотреть наших раненых, а также тех, кто ощутил на себе всю прелесть пребывания в «гостях» у наших римских «друзей». Ну и, конечно, тех сицилийцев и примкнувших к ним иберийцев и южных итальянцев, которые не побоялись выступить против римлян и тоже понесли кое-какие потери. И многих женщин, испытавших на себе всю «прелесть» римской «демократии».
