Когда мы подошли к блокпосту – он представлял собой каменное здание с бойницами по одной стороне дороги, – то увидели валявшиеся у дороги тела. Я спешился и проверил пульс – все они были мертвы, и все, кого я видел, принадлежали, судя по оснащению, именно к пунам. Причем у нас сложилось впечатление, что произошло это совсем недавно: туман опустился не более получаса назад, и ничто не указывало на более или менее организованное сопротивление. Да и тела были еще теплые.
Еще минут через десять туман вдруг рассеялся, засветило солнце, и чуть подальше, где-то в полутора километрах, мы увидели около полутысячи конных, направлявшихся в сторону бухты. Я посмотрел в бинокль – это были не наши и не нумидийцы. Римской кавалерии я до этого момента никогда не видел, но облачение некоторых показалось смутно знакомым. И вдруг я вспомнил: именно в такие шлемы и плащи были одеты галльские кавалеристы, к которым я недавно попал в плен и которые, по приказу их вождя Анейрина, не только не сдали меня римлянам, но и отпустили без всякого выкупа.
Но теперь было не до политесов. Да, нас было раз в пять меньше. Но делать что-то было надо.
И у нас не было никакой возможности предупредить наших ребят в бухте, тем более что блокпост с этой стороны был столь же условным, как и тот, что мои «друзья» успели вырезать по дороге сюда. Ведь никто не ожидал удара со стороны Карт-Хадашта.
Я протянул бинокль Ханно Баркату.
Тот посмотрел на врага и сказал:
– Ну что ж, если я погибну, мой друг Никола, не поминай лихом.
– Я с вами.
– Еще чего! Ты спаситель города, не забыл?
– Ну уж нет. У меня с собой двадцать выстрелов к «винытат». Глядишь, кого-нибудь и сделаю.
Ханно чуть помедлил, потом сказал:
– Ладно, Никола, чувствую, тебя не переубедить. Ну что ж… – И крикнул: – Атака!
А у меня в голове звучала строчка из старой песни, написанной некогда в будущем моим тезкой:
Не знаю, как у других, а у меня страх очень даже присутствовал.
Где-то в полутора сотнях метров я соскочил с Абрека и хлопнул его по крупу: мол, уйди чуть подальше. Что он и сделал. А я наблюдал сквозь оптику страшный сабельный удар по противнику: наши ребята не зря столько тренировались.
Римляне (или их союзники) поначалу дрогнули, но не сломались и управления не потеряли. Вскоре на землю начали падать и наши. Я же выцеливал одного офицера за другим – по крайней мере, я решил, что это были офицеры, ведь именно они командовали и у них, как правило, были более богато украшенные шлемы. Впрочем, мне показалось, что мои выстрелы были как слону дробина: да, я ссадил несколько человек, но и только. Но тем не менее выстрелы привлекли внимание гарнизона бухты, и уже через несколько минут по врагу ударили с той стороны сразу две сотни – те самые, которые были готовы выступить с нами: лошади были уже оседланы, экипировка готова. И этот удар решил исход битвы. Те враги, кто не был убит или ранен, бросали оружие, становились на колени и таким образом сдавались на милость победителя.
Да, если бы не неожиданное подкрепление, то наших ребят попросту перебили бы, а то, что врагов они положили бы, наверное, вдвое больше, было бы слабым утешением. Да и сейчас конных от сотни Ханно, годных к немедленной службе, осталось сорок четыре человека, не включая меня, ведь я не был формально в этой сотне. Убиты были двадцать пять человек, оставшиеся ранены. Из тех же сотен, которые пришли к нам на помощь, было убито двадцать шесть и ранено тридцать три. А если к этому добавить и два десятка убитых на блокпосту, то неожиданные потери были весьма чувствительными.
Ханно я увидел не сразу – он лежал на теле павшего врага, не подавая признаков жизни. Я соскочил и побежал к нему, а в голове крутилось: «Мой дружок в бурьяне неживой лежит».
К счастью, пульс прослеживался. Я позвал Абрека, а когда он прибыл, снял с седла мешок со своими врачебными инструментами и, промыв рану моего друга спиртом, начал споро ее зашивать – все остальное мне стало побоку. После Ханно я начал работать над другими. Ко мне присоединились прибывшие медики из бухты, они же поставили столы, на которых мы работали над ранеными.
Единственное, на что я отвлекся, – потребовал, чтобы сдавшихся пленных не убивали. Наши были весьма злы, и полтора десятка римлян и их союзников до того были попросту прирезаны на месте. Я боялся, что мой приказ будет проигнорирован, но, к счастью, этого не случилось. Тем более что я дал понять, что всем нашим «гостям», за редким исключением, светят каторжные работы, а затем и увлекательное путешествие на невольничьи рынки к югу от Великой пустыни. И первое, что они сделают, – выроют братскую могилу для наших погибших.
