– Я очень тебе благодарен, мой друг. Но, видишь ли, я считаю, что свободу нужно заслужить. Первого квинтилиса[49] истекает наш договор с римлянами. С этого дня мы имеем право заключить договор с кем угодно, в том числе и против римлян. Мне бы очень хотелось, чтобы ценой нашей свободы был год беспорочной службы в твоем войске, только за еду и экипировку – это в том случае, если наша придет в негодность. С тем чтобы мы могли по окончании этого периода продлить договор – уже на денежной основе. Да, я знаю, нас осталось мало, но мы умеем воевать. И я надеюсь выписать дополнительных воинов из моего племени.
– Ну что ж, мой друг, – сказал я, поднимаясь. – Мне, конечно, нужно будет заручиться согласием командования, но, как мне кажется, проблем не будет.
На следующей заре из бухты вышли три сотни смешанного состава. Сорок четыре боеспособных «каазаким» Ханно распределили по трем сотням. С нами следовали и две батареи: одна из взятых в Ыпоне баллист (все-таки римляне умели их делать лучше, чем карт-хадаштцы), другая – из четырех пушек. И наконец, обоз – не только с едой и водой, но и с моими взрывпакетами, зарядами для пушек, а также кое-каким дополнительным оружием. Кроме автомата, моей снайперской винтовки и десятка гранат, а также толовых шашек, все это оружие было произведено уже здесь, и пусть намного более примитивное, но здесь ничего подобного пока не было известно. Мы намеревались проверить его в боевых условиях.
Как говорится, обжегшись на молоке, дуешь на воду. По моему распоряжению теперь со всех сторон дежурили конные разъезды и были оговорены средства связи. В частности, разъезд спереди получил одну из моих портативных раций, другие же днем должны были в случае опасности или чрезвычайной ситуации выслать гонца с красным флагом, а ночью выстрелить стрелой с горящей паклей на кончике.
Сначала мы шли вдоль лагуны. Да, она была красивой, розовой от тысяч фламинго, поедавших многочисленную живность, которой кишели мелкие теплые воды водоема. Но от гниющей растительности, да и кала фламинго стоял настолько резкий запах, что мы держались в полукилометре от нее. Альтернативой был бы путь по косе между лагуной и морем, где бриз, как правило, уносил большую часть вони прочь от берега. Но слишком уж эта коса была узкой – местами всего лишь две-три сотни метров в ширину, – и, если учесть, что она поросла где высокой травой, а где кустарником, она как нельзя лучше подходила для возможной засады.
Впрочем, и у южного берега открытые пространства перемежались где кустарником, а где и рощицами. Химилько приказал внимательно осматривать подобные места на предмет все тех же засад. И мы не удивились, когда через час, когда мы уже подходили к юго-западной оконечности лагуны, к нам прискакал гонец от дозора правой руки.
– Там…
– Засада?
– Нет, беженцы. Из Ытиката.
Их поселение, состоявшее из шалашей, крытых ветками и травой, представляло собой весьма жалкое зрелище. На земле валялись розовые перья и птичьи кости. В ямах были следы костров, в которых также угадывались обгорелые останки птиц. А чуть поодаль, наспех присыпанные землей, находились, судя по форме, могилы – в основном маленькие, детские.
Беженцев было около полусотни: шестеро мужчин, два десятка с небольшим женщин разных возрастов и примерно столько же детей. Все они выглядели изможденными и исхудавшими. Одеты они были в ошметки тканей, по внешнему виду весьма недешевых.
Когда я приехал, они сбились в кучку и затравленно смотрели на нас.
Я подошел к ним и сказал:
– Мир вам. До бухты Николы отсюда около часа или полутора на «брикат». Мы вас накормим и отвезем в те места. Если кому-нибудь нужна медицинская помощь, скажите – мы вам поможем.
А в бухте вас ожидают кров и еда.
Один из мужчин сказал усталым голосом:
– А нам говорили, что вы не захотите нам помогать. Ведь мы для вас предатели.
– Поэтому вы не пошли дальше?
– Именно поэтому.
– И зря. Для нас вы в первую очередь соотечественники, пострадавшие от нашего врага. Или вы шофеты либо старейшины, которые решили впустить римлян?
– Таких здесь нет. Мы все жители одной из ремесленных слобод Утиката.
Я обратил внимание, что произносил он название своего города не так, как принято в Карт-Хадаште.
– Когда пришли римляне, мы сначала жили как и раньше, и никто нас не трогал. Потом солдаты начали ходить по домам и забирать еду и ценности. Причем они знали, у кого что есть: наверное, кто-то доносил. А не так давно пришли какие-то новые вояки, не римляне, хотя они прибыли вместе с ними. И эти начали грабить и насиловать, а иногда и убивать. А спасли нас другие чужеземцы.
– Одетые в зеленое? – спросил я по наитию, вспомнив рассказ Анейрина.
– Да, именно в зеленое. Они провели нас к Карт-Хадаштским воротам и выпустили из города. Другие пошли на запад, к Убонским воротам.
– И вы все здесь?
– Кто-то остался под Утикатом; не знаю, живы ли они сегодня. Кто-то ушел на юг, вдоль Баградата. Те, кто ушел через другие ворота, собирались к Убону, а мы пошли к Карт-Хадашту.
– А что не дошли?
