– Во-первых, заблудились, оказавшись у этого проклятого озера. А во-вторых, обсудили этот вопрос и подумали, что нам могут быть не рады. Тогда мы и решили остаться здесь и послать к вам человека. Но он не вернулся, и мы подумали, что его взяли за предательство. И решили никуда не ходить.
– И как же вы здесь жили?
– Пока были стрелы, били зайцев, а когда везло, и антилоп, и диких баранов. А потом ловили и ели фламинго и собирали их яйца. Но это сложно, слишком уж топкое дно. Да и мясо их жесткое и невкусное…
Вот, значит, как. Я вспомнил, что, согласно Марку Гавию Апицию, знаменитому римскому кулинару, фламинго вполне годится в пищу, а язык этой птицы – самый большой деликатес. Но это, наверное, если есть их понемножку, с хорошим соусом…
Потом всех накормили, и мы с другими медиками осмотрели самых слабых и больных. Не знаю, все ли они выжили впоследствии, но с момента нашего прихода и до того, как мы доставили их в бухту, никто не умер. Однако мы опять потеряли полдня и к вечеру прошли ненамного дальше конца лагуны.
Наш сводный отряд можно было, наверное, назвать батальоном: три роты, точнее сотни, приданная артиллерия, тыловые части (обоз с персоналом). Командовал им теперь Химилько Баркат, младший брат Ханно. Сам же Ханно, хоть я и надеялся на полное выздоровление моего друга, был на данный момент абсолютно непригоден не только к бою, но и к конному маршу.
Путь наш лежал к югу от Птичьей лагуны и далее на Ытикат. На запад! Но до условленной точки рандеву к востоку от Ытиката никто ничего не увидел, и дошли – или доползли – мы туда уже после основной части войска.
Хаспар даже не удержался от шуток в наш адрес, пока не узнал, почему мы задержались. А услышав, что его двоюродный племянник Ханно находился, как говорится, «в серьезном, но стабильном состоянии», посерьезнел и сказал:
– Слишком уж мы все были беспечны, брат мой Никола. И в этом всецело моя вина, если уж я взял на себя командование. Надо будет обсудить новые правила с тобой и другими командирами. И обдумать, где именно враг захочет ударить в следующий раз.
На том и порешили. А теперь нам оставалось немного – дождаться Массиниссы и его людей. Но были готовы и планы на случай, если римляне раньше времени узнают о его переходе на нашу сторону или если он все-таки решит остаться на их стороне: несмотря на мой прием в Кыртане и мою невесту в лице Дамии, зная моего будущего второго тестя, ничего исключать было нельзя. В любом случае нужно было разведать обстановку, а также дать знать Массиниссе, что мы на месте. Последнее было проще – по оговоренной с будущим вторым тестем дороге мы отправили двух гонцов, дабы, если один попадется, другой имел шансы дойти.
Тем временем ребята Хаспара приволокли языка. Тот сначала встал в позу: мол, латыни не знаю и вообще я иллур. Лучше бы он этого при мне не говорил. Ведь именно эти вероятные предки албанцев и устроили погром нашим людям, оставшимся в Ытикате. Конечно, тех, кого мы встретили у лагуны, можно было назвать коллаборационистами, но в какой-то мере их можно было понять. Власть неожиданно переменилась, и они пытались выжить, как могли.
Бабушка Валя – она у меня была с земель, оккупированных немцами во время войны, – рассказывала мне, что моим прабабушке и прадедушке нужно было не только выжить, но и позаботиться о младших детях. Сестру моей бабушки убило при бомбежке их города, самый младший брат умер от болезни (после прихода немцев закрылись все больницы, и вскоре начались эпидемии), а средний сумел спрятаться от немцев и избежал отправки на работу в Германию, после чего воевал в Красной армии и дошел до Вены. Но сами прабабушка и прадедушка выживали, как могли, и я вряд ли бы справился лучше, будь я в их положении. А были они всяко постарше меня сегодняшнего.
Так и здесь: я считаю, что верхушка Ытиката, конечно, виновна в предательстве, но при чем здесь мирное население? Кроме тех, конечно, кто активно помогал римлянам или доносил на соседей – этих надо будет примерно наказать. Вряд ли римляне заберут их с собой, кроме, конечно, таких фигур, как Карт-Халош – этот для них достаточно ценен как источник информации. Так что в любом случае к погромщикам у меня было отношение особое.
Я недобро прищурился и лениво бросил:
– Иллириец, значит? На крест его!
Я заранее предупредил охранников, что никто никого распинать не собирался, но они, как и было оговорено, схватили гада и потащили его наружу.
И тут наш пленник вдруг каким-то чудесным образом вспомнил латынь:
– Не надо, не надо! У меня в Иллирии семья, дети!
– А что же вы, гады, над людьми в Утике издевались?
Я думал, что он начнет оправдываться: мол, это не я.
Но он лишь осклабился:
– А римляне нам разрешили. Ведь они пуны. Такие же, как в Карфагене… Их не жалко.
И тут он понял, что сболтнул лишнего. А я подумал: значит, и здесь есть свои «унтерменши».
Увидев, как изменилось мое лицо, он заблажил:
– Пожалуйста, не нужно на крест! Я расскажу все, что вам нужно! И покажу, где мы выходили из города: есть ход, который римляне не охраняют.
