Я понимаю, что этими подробностями раню Вашу душу, но я так же понимаю и то, что дурная слава этого изменника бросает тень и на Вашу репутацию. В этот тяжелый для Вас миг Вы как никогда нуждаетесь в защитнике, в человеке, который не только реабилитирует Ваше имя, но и прославит его. Если на это только будет Ваша воля, я во всеуслышанье заявлю, что ради Вас разыщу его хоть на краю света, вызову его на честный поединок и он своей кровью смоет позор, который невольно пал на Вас. Пусть это противоречит уставу, я готов держать ответ перед властями, но будь на то Ваше согласие, я в тот миг нареку свой красавец-фрегат прекраснейшим из имен «Мери» и своими подвигами и отвагой прославлю это имя. Одно Ваше согласие – и я брошу к Вашим ногам голову этого предателя, чтобы закрыть рты Бристольским злопыхателям, которые наверняка сейчас потешаются над Вашим затруднительным положением.
Прошу заметить, что в ответ за все свои старания я не прошу ничего взамен, а делаю это исключительно из глубокого уважения к Вам, руководствуясь самыми благородными порывами, которые непременно должна вызвать у настоящего джентельмена Ваша дивная красота, безумным поклонником которой является Ваш покорный слуга. Подчеркиваю: бескорыстно. Но если в Вашем ответе проскользнут хотя бы робкие нотки, дающие мне пусть даже призрачную надежду на то, о чем я всегда мечтал и буду мечтать до конца дней своих, я безумно обрадуюсь и даю Вам твердое обещание, что Вы не пожалеете о своем выборе.
С массой самых благих пожеланий и заверением беззаветного служения Вам покорный слуга Ваш.
Написано на борту королевского фрегата «Герцог».
Капитан Джеймс Фрей».
Мери еще и еще раз прочла письмо и поймала себя на мысли, что ощутила, будто прикоснулась к чему-то грязному, неприятному, извергающему массу зловония. Ее поразили не столько вести об измене Джона, что подтверждало ранее услышанное и рассеивало остатки ее сомнений, что факт измены существует вообще, а то, каким тоном обо всем говорилось. Ее возмутило, как вообще этот человек мог написать ей такое?! Неужели он всерьез верит в то, что вид брошенной к ее ногам головы («Дева Мария, прости меня за крамольные мысли!») Джона приведет ее в восторг? Да еще в благодарность за это броситься в объятия убийце любимого человека? Какой кошмар! Да как смеет этот негодяй принимать ее за ту, что способна на такое?!
От переизбытка чувств у Мери сперло дыхание. Все смешалось в ее душе. Возмущение беспардонным предложением, жалость к себе, а главное – тревога за судьбу Джона. Всем своим женским чутьем она почуяла страшную опасность, которой веяло от этого недоброго письма. Пусть не близко, но ведь раньше Мери была знакома с Фреем, и при всем его высокомерии и тщеславии он казался человеком отнюдь не глупым. Как он мог написать такое дурацкое письмо? Или действительно амурные переживания затмили его рассудок, или излишняя самоуверенность и вера в свою неотразимость заставили предположить, что она бросится ему в ноги из благодарности за его заботу о ее чести? Но так или иначе, а письмо сыграло обратную роль. Оно не оттолкнуло ее от Джона, а наоборот, приблизило его к ней. Она как никогда почувствовала, что что-то здесь не так, что нужно во всем разобраться, и чем раньше это будет сделано, тем лучше.
Мери резко поднялась и принялась стремительно ходить взад-вперед по комнате. Видно было, что она принимает какое-то решение. Глаза ее горели решительностью, щеки иногда слегка вздрагивали от перенапряжения и волнения. Столько энергии было в этом хрупком и изящном тельце! Как прекрасна была она даже в гневе!
Мери снова взяла письмо, снова перечитала его, взглянула на конверт. Нет! Что-то тут не так! Нужно во всем разобраться. Конечно же, время – и лучший лекарь, и лучший судья. Со временем обязательно все прояснится. Логика подсказывала, что нужно просто запастись терпением и ждать дальнейшего развития событий. Легко сказать, а где это самое терпение взять? То, что оно у Мери давно иссякло – факт неоспоримый. Да и не хотела она вовсе в такое время сидеть на одном месте. С детства ее характер отличался неусидчивостью: масса подвижных игр, страсть к купанию, а затем, когда научилась плавать, и к плаванию, уроки верховой езды – большая уступка отца с матерью, которые были глубоко убеждены, что такое занятие явно не красит даму высшего света, какой считали красавицу Мери. Идя на компромисс, девушка овладела и теми науками и премудростями, которые больше нравились родителям: уроки музыки, правила этикета, рукоделие и вышивка, толпа других учителей. Всем этим она овладела в совершенстве, но озорной дух детства остался в ней до сих пор. Если бы ей предложили вместо пусть и блистательного, но скучного бала с его мазуркой да чопорным ритуалом смены блюд прокатиться по бескрайним лугам верхом на лошади да на спор переплыть речушку со стремительным потоком, она без колебаний выбрала бы второе.
