Однако избежав одной слабости, если можно так сказать, он предался другой, имя которой – рабство. Впрочем, может это слишком громко звучит, Ведь и начиналось-то все с пустяка: вместе с товаром Франсуа прихватывал за океан и пассажиров, многим из которых было нечем платить за свой проезд. В таком случае они перевозятся за счет арматора, и с каждым разом Франсуа ощущал в душе удивительно сладострастное чувство, что вот он владеет этими людьми, он хозяин их судеб. Нет, они не были пожизненными рабами. Доставляя их на Французские Антильские острова, он по прибытии в порт объявлял, что привез ремесленников, поденщиков, домашних слуг и что наняты они будут от его имени для службы на срок от трех до пяти, а то и более лет. Он видел страх в глазах этих людей, страх перед неизвестным, перед неволей, и все больше чувствовал, как это приносит ему удовольствие. Вскоре он повез не только добровольцев. В кварталах его родного Парижа проводились облавы для поимки несчастных, и они тоже отправлялись за океан в трюмах корабля Феррана. Были люди из Сен-Тонжа, Ониса, Пуату.
Однако всерьез работорговлей Франсуа так и не за- нялся. Жизнь сложилась так, что со временем он осел навечно там, куда и откуда так часто возил свой товар. Обосновался он на Мартинике, которая приглянулась ему своим климатом да и красотой тоже, хотя в таком возрасте, казалось бы, человек не склонен охать при виде чудных пейзажей да лунных ночей. Франсуа приобрел сахарный завод, тростниковые плантации, дающие сырье для этого завода и огромное количество рабов, которые неустанно трудились на этом производстве.
Дела у новоиспеченного плантатора шли неплохо, он вполне доволен жизнью; предпочитал больше развлекаться, чем изводить себбя решением текущих вопросов и проблем, которых вполне хватало на его производстве. Для контроля за всем у него была куча надзирателей и помощников, во главе которых был его давнишний друг родом из Жагонвиля, предместья Гавра. Там они, собственно, однажды и встретились, как показала жизнь, навсегда. Зная, что у него есть правая рука, на которую можно всегда положиться, Франсуа предавался своим утехам, зная, что в его обширной сахарной империи все хорошо и все будет сделано, чтобы так оставалось и дальше.
Говоря об утехах, нельзя сказать, чтобы они были такими уж разнообразными. Это не столица с ее светской жизнью, но все же. В основном все сводилось к элементарной попойке то в доме губернатора, то у иных плантаторов, то в его собственном доме. В этом была своя прелесть, и Франсуа был вполне доволен жизнью.
Говоря об утехах, некоторые мужчины подразумевают нечто иное, а конкретнее – женщин. Плантатор также не гнушался этой земной радостью, хотя не будем забывать, что сейчас уже речь идет не о пылком юноше, а о человеке преклонного возраста с желеобразным телом (Боже! Каким он был стройным, когда впервые ступил на капитанский мостик своего корабля), потому-то и относился к подобным порывам более сдержанно, чем это можно было бы ожидать. Правда, и денег на это он не жалел. Так и не успев за это время обзавестись семьей, престарелый плантатор теперь не жалел никаких денег, чтобы наверстать некогда упущенное. Деньги, на которые можно было купить двух-трех крепких рабов-мужчин, он не жалел на наложниц, но каких! В минуты любовных игр с красавицами толстяк-старик за-поздало каялся, что в молодости непростительно много времени отдал морю, торговле и деньгам.
Однако, в последние годы все сильнее в душе Франсуа Феррана стала проявляться другая страсть – страсть к насилию. Это тем более удивительно, что такое свойственно людям молодым, активным и агрессивным. Франсуа же и в детстве при всей своей подвижности старался избегать драк и конфликтов, да и в зрелом возрасте придерживался принципа; не тронь меня, и я тебя не трону. Тот животный огонек страха в глазах его первых невольников-рабов зажег в душе какую-то искру, и с той поры он не упускал возможности отстегать плеткой провинившегося матроса или непокорного раба. И с каждым разом сам процесс экзекуции доставлял ему все большее удовольствие. Состояние это Ферран не мог, да и не пытался объяснить словами, но каким блаженством было наблюдать рабскую покорность валявшегося у твоих ног человека, который сжимался в комок при каждом твоем движении руки с плеткой в ней и осознавать при этом свое величие, превосходство над себе подобным.
Став плантатором, Франсуа еще больше вошел в раж. Еще бы! Вон сколько у него рабов, вот сколькими делами и душами он повелевает! Да и притом расправу над людьми можно совершать законно и безбоязненно, не опасаясь, что кто-то может осудить за это или, тем более, наказать. Рабы – бессловесные твари. Можно и до смерти запороть. А что? За неповиновение. Причина более чем убедительная.
